Треблинка: восстание в лагере уничтожения - Жан-Франсуа Штайнер

ушел. Женщина уже узнала страшную тайну, и все узники остановились, чтобы увидеть, что произойдет. Кива заставил ее раздеться на середине двора и приказал ей раздеть детей. Они плакали, и она старалась утешить их сквозь собственные рыдания: «Это ничего, мои дорогие. Это все скоро кончится, не плачьте, мы собираемся в замечательную страну, где нас ждет наш папа». Но дети по-прежнему плакали. Узники видели, как она исчезла в потоке приговоренных.　

Галевский, который был свидетелем этой сцены, вечером доложил о ней Комитету.　

— Это напомнило мне то, что обычно говорил Хоронжицкий. Не будет ни одного свидетеля. Все следы будут уничтожены, и никто из тех, кто видел эту бойню, не останется в живых. Сейчас мы знаем, где мы находимся. Наше восстание приобретает универсальное значение. Мы должны достичь успеха не только во имя нашего народа, но и для всего мира, который не знает об этом, и, может быть, никогда не узнает. Мы должны назначить сегодня новую дату восстания.　

Джело взглянул на Адольфа и сказал:　

— Начать снова? Да! Но на этот раз Лагерь Номер Два должен быть включен. Пусть неудачная попытка послужит хотя бы этой цели.　

Все посмотрели на него.　

— Как? — спросил Галевский.　

— Есть способ, — ответил Джело. — Мы уже обсудили это с Адольфом. Мы думали об этом долгое время.　

— Но каким образом?　

— Пробраться туда.　

Все члены Комитета, который состоял теперь из девяти человек, посмотрели на него с недоверием.

— Это безумие, — начал Галевский. Затем, после молчания, в течение которого он, казалось, обдумывал все это: — Но как мы проникнем туда?　

— Это наше дело, мы скажем вам об этом, когда план будет готов.　

— Невозможно, — сказал Курлянд.　

Джело взглянул на него и медленно произнес:　

— Нет, возможно. Нужно, чтобы переместили нас самих.　

Эта мысль пришла Адольфу в вечер первой неудачной попытки, когда он встретил Джело в бараке.　

Как только Галевский понял от Гольдберга, что гранаты использовать нельзя, он справился со своей усталостью и вновь моментально принял на себя обязанности лидера. Был только один путь избежать катастрофы: вернуть ящики с гранатами обратно в оружейную и предупредить об этом всех командиров подразделений, особенно Клейнмана, который находился где- то в близлежащем лесу с маскировочной командой, готовясь атаковать своих охранников.　

Галевский больше не чувствовал усталости: казалось, что он никогда не был больным. Он был одним из тех людей, кого проявления благосклонности больше беспокоят, чем успокаивают, и который забывает все страхи, когда опасность грозит перейти в катастрофу. Пессимист, когда все шло хорошо, он становился оптимистом, когда уже не могло быть хуже.　

Джело и Адольф работали на другом конце лагеря, и, хотя они были капо, им не разрешалось покидать свои места до окончания работы. Эта привилегия была оставлена только для хоф-юден. Так что Галевский был вынужден не только решать, но и выполнять все в одиночку.　

Первое, что необходимо было сделать — это послать связного, чтобы информировать Джело, Адольфа и других командиров групп и команду, ответственную за поджог бараков. Галевский немедленно послал за Генохсбергом, узником, работающим в картофельном подвале. Ему было дано указание передать Джело, что операция отменена и чтобы он, Джело, предупредил командиров групп, прежде чем они начнут посылать людей за гранатами. Любое подозрение может привлечь внимание немцев и перекрыть путь для возвращения гранат на место. Затем Генохсберг предупредит «поджигателей». Тот не задавал вопросов, он уже понял.　

— Потом, — закончил Галевский, — ты вернешься и продолжишь работу, как в любой другой день.　

Как только Генохсберг вышел, Галевский отправился на поиски Зальцберга и Монека в гетто. Им уже сказали. Они были мертвенно бледны и молчали.　

Галевский понял, что они знают, как только увидел их. Нужно было поддержать их морально. Он сразу перешел к делу.　

— Я уже послал к Джело, Адольфу, другим командирам и к «поджигателям». Осталась проблема гранат и Клейнмана. Мы можем вернуть ящики в оружейную, это будет не труднее, чем взять их оттуда.　

Обернувшись к Зальцбергу, он добавил:　

— Мы должны поставить каждого на свой пост снова: Маркуса, твоего сына, часовых. Точно так же, как все было раньше. Немцы, ничего не подозревают, я уверен в этом сейчас…　

Затем, чтобы показать, что это только задержка, что ничего не потеряно, что сражение будет продолжено:　

— Через несколько дней мы пришлем специалиста- оружейника посмотреть, что произошло.　

Зальцберг смотрел на него пораженный, без единого слова, узнавая вновь того, старого Галевского. Заметив, что он все еще колеблется, Галевский добавил:　

— Если мы добьемся успеха, это будет великолепным доказательством нашего превосходства. Это будет знак, что нас не разгромили, что мы сильнее, чем когда-либо.　

— Ты прав, — сказал Зальцберг и вышел.　

Тогда Галевский обратился к Монеку, который еще не произнес ни одного слова.　

— О Клейнмане. У меня есть идея. Ее успех зависит от тебя. Это очень трудно, буду с тобой честным, потребует смелости и нервов. И это опасно.　

— Рассчитывай на меня, — был ответ Монека. Он уже ожил.　

— Слушай. Ты единственный, кто имеет шанс выбраться из лагеря. Лялька, кажется, уважает тебя больше, чем других капо, и украинцы знают об этом. Ты прибежишь к караульному помещению и скажешь дежурному, что Лялька приказал тебе передать сообщение эсэсовскому офицеру, который находится с маскировочной командой. У него нет телефона, и он не будет в состоянии проверить. Ему придется принять решение самому. Все это настолько невероятно, а эти простаки так наивны, что у тебя есть шанс на успех. Все будет зависеть от твоей уверенности в себе.　

Монек был меньше убежден в возможности успеха, чем Галевский.　

— Будем надеяться, что они такие идиоты, как ты говоришь.　

— Даже большие. Это единственное оправдание тому, что их ставят на эту работу.　

— Итак, я подхожу и говорю ему: «Я должен передать сообщение офицеру СС от Ляльки?»　

— Нет. Во-первых, ты побежишь, чтобы показать, что это срочно. Так у него не будет времени долго раздумывать. И ты не будешь просить разрешения покинуть лагерь, иначе он, скорее всего, откажет. Ты начнешь с вопроса, где сегодня маскировочная команда. Это не секрет и он тебе ответит. Затем ты скажешь, что Лялька приказывает ему дать тебе вооруженных сопровождающих. Он спросит тебя, зачем, и ты ответишь беззаботно, что у тебя важное донесение к офицеру, который руководит маскировочной командой. Он будет в смятении, не будет знать, что делать. С одной стороны страшно выпустить тебя из лагеря без письменного разрешения, с другой — задержать передачу важного донесения. От тебя будет полностью зависеть, как склонить чашу весов в твою пользу. Ты должен