Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

отдавая приказ своей 1-й армии Куроки переправляться через реку, Ояма шел на большой риск, но воевать без риска нельзя; между тем, опыт всего предшествующего Ляоянскому сражению периода военных действий и начало этого сражения в дни 13 и 14 августа давали Ояме полное основание рисковать, если не в надежде на неспособность русских войск выдержать натиск японских, то уповая на нерешительность – вернее, робость нашего начальника. Для доказательства этих слов я обрисую здесь в кратких чертах положение обеих сражавшихся сторон в историческую минуту решения Куропаткина, принятого на рассвете 21 августа – отступить из-под Ляояна к Мукдену.

Решение это было основано исключительно на убеждении в невозможности отбросить армию Куроки, угрожавшую пути сообщения нашей армии. По свидетельству Гамильтона, Куроки, начав переправу через р. Тайцзы в ночь с 17 на 18 августа, мог располагать утром 21 августа следующими силами:

1) 12-я дивизия – переправилась к утру 18 августа;

2) бригада 2-й дивизии – переправилась к полудню 18 августа;

3) бригада 2-й дивизии – прибыла на поле сражения к полудню 20 августа;

4) полк, приданный ко 2-й дивизии, – прибыл на поле сражения после полудня 20 августа;

5) бригада Умецава – прибыла к Янтайским копям после полудня 21 августа.

Боевая численность всех этих войск определена Гамильтоном в 34 000 человек, а без бригады Умецава в 27 000 ч. Следовательно, Куроки располагал на 21 августа никак не более 30 000 бойцов. Куропаткин мог противопоставить этим силам более чем двойное превосходство бойцов, а именно: 10-й и 17-й армейские, 1-й и 3-й Восточно-Сибирские корпуса, что составляло по самому минимальному подсчету 57 000 штыков при 4500 сабель. Кроме того, на правом берегу р. Тайцзы находились отряды Янжула, Орлова, Самсонова и Любавина, в которых было 25 батальонов, 100 орудий и 37 сотен.

Итак, мы с лишком в два раза превосходили численностью боевой силы нашего противника. Сомневаться в таком соотношении сил невозможно, ибо боевая сила наших 4 корпусов принята в 57 000 ч., а полутора японских дивизий в 30 000 ч. Может быть, скажут, что у нас ощущался недостаток снарядов для орудий, но Гамильтон свидетельствует, что к 20 августа каждый выстрел японского орудия отнимал у него день жизни. Именно в день 20 августа Гамильтон отмечает самую роскошную стрельбу нашей артиллерии на позициях у деревни Сыквантун, на которую японцы не могли отвечать по недостатку снарядов. Эти данные говорят сами за себя и доказывают, что наше отступление от Ляояна было проявлением крайнего малодушия со стороны того, кому надлежало решить вопрос о судьбе генерального сражения.

Неужели же можно допустить возможность того, что испытанные в боях доблестные войска Сибирских 10-го и 17-го корпусов не нашли бы в себе достаточно мужества, чтобы перейти 21 августа в решительное наступление против столь же, если еще не в большей степени, утомленного и обессиленного потерями противника. Ведь если бы Куроки был в состоянии по численности и нравственному состоянию своих войск продолжать решительные действия, то, конечно, он развил бы с рассветом 21 августа одержанные им накануне успехи над войсками Бильдерлинга и Орлова; по свидетельству Гамильтона, успех над первыми был равен почти поражению и достался японцам слишком дорогою ценою, а успех над вторыми, хотя и доставшийся более чем легко, позволил лишь надеяться (но не быть уверенным) на избавление от критического положения всей части армии Куроки, сражавшейся на правом берегу Тайцзы.

Нравственное состояние наших войск, действовавших против Куроки, вовсе не было подавленным и, следовательно, безнадежным для активных действий. По крайней мере, в отношении 3-го Восточно-Сибирского корпуса могу с полной уверенностью засвидетельствовать следующее: он не потерпел во все дни Ляоянского сражения ни одной неудачи, а потому дух его был вполне победный; его командир в 10 часов утра 21 августа, отдавал приказание проложить колонные пути для наступления на копи Янтая[27]; как раз в эту минуту прибыл командующий армией и отдал свой роковой приказ об отступлении. Конечно, этот приказ тотчас же изменил настроение и дух доблестных войск: они сразу почувствовали себя побежденными, их тотчас оставила всякая энергия, и у всех, что называется, опустились руки. Можно ли сомневаться в том, что доблестные полки 1-го Восточно-Сибирского корпуса не ринулись бы также беззаветно в атаку, если бы только это было им приказано, а разве плохо сражались накануне части 17-го корпуса. Если бой 20 августа под Сыквантуном был для нас неудачен, то в том виноваты не войска, а полнейшее отсутствие руководства боем. Я видел этот бой, наблюдая с той же высоты, на которой находился командующий армией с своим многочисленным штабом, и тогда же удивлялся столь легкому отношению к нему со стороны главной квартиры; точно они находились здесь в качестве зрителей какого-то мало интересного маневра, а ведь этим боем могла быть решена судьба операции и всей кампании. Однако неумение руководить боем не может служить основанием для решения отступать: не честнее ли тогда тотчас отказаться от своих полномочий и предоставить решение участи армии другим. Во всяком случае, это было бы продуктивнее, чем смотреть и терять время, а потом подтасовывать карты для своего оправдания. Вот и оценка деятельности командной власти нашей Маньчжурской армии, приводимой Гамильтоном со слов одного из офицеров штаба Куроки:

«Если бы мы вчера (21 августа) двинулись вперед, то неприятель мог бы окружить нас силами, вчетверо превосходящими наши. Большое счастье для нас, что Куропаткин вчера или третьего дня не атаковал нас. Вечером 19-го мы решили ограничиться одними демонстрациями против неприятеля, пока не подойдет из гвардии Мацунага, и 2-я и 12-я дивизии не окажутся в полном составе. Мы хотели, оставив заслон против сопки 131, продвинуться вперед к железной дороге, через Хейянтай и Сафутун, против самого фронта неприятеля. Однако известие, что Орлов, во главе почти целой дивизии, имеет возможность оперировать против нашего правого фланга со стороны угольных копей, парализовало наше движение: всякий начальник счел бы рискованным идти вперед, когда на обоих флангах остается неприятель в превосходных силах. Генерал наш весь вчерашний день находился в очень неприятном затруднении.

Нет сомнения, что у русских было 12 или 13 дивизий, которыми они могли уничтожить нас, если бы только решились на это, но они обнаружили большую нерешительность. Нашей удаче пока даже трудно верить. Я предполагаю, что Куропаткин все еще думает, что у нас 6 дивизий.

Вчера и третьего дня Генеральный штаб даже аппетит потерял… Может, конечно, случиться что мы потерпим неудачу; однако я вполне уверен, что наши