Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца - Константин Иванович Дружинин

своих сил; вообще интересно решить с научной точки зрения, на основании данного опыта, вопрос о возможности завязывать серьезное сражение подобным способом. Я, конечно, не могу обойти этот вопрос молчанием, но отвечу на него, сделав описание двухдневного боя вверенного мне отряда у Тунсинпу, что даст возможность читателям рельефнее судить о вопросе благодаря фактическим данным.

10 августа – канун боя – было особенно спокойным днем; утром на сторожевую службу отправлялась 9-я рота; я узнал, что командир роты, капитан Кантаров, именно в это число августа был произведен в офицеры 25 лет тому назад; по этому случаю счел нужным сказать роте несколько слов, поздравил офицера и приказал прокричать ему ура. Очередной сотней пошла 2-я Верхнеудинская, но командир сотни принужден был остаться при резерве, так как с 7-го числа болел дизентерией. На заставы стали: на № 1 – вахмистр сотни, на № 2 – Кантаров, имея в отдельном взводе у высоты № 161 прапорщика запаса Бутовского, на № 3 – сотник Ушаков. Не помню, кто именно из офицеров заявил мне, что теперь впереди последней заставы стоят посты от батальона, занимавшего участок передовой позиции восточнее деревни Тасинтунь; кроме того, в деревнях Фынцзыай и Эрдахэ стояли посты из состава охотников Голеевского; поэтому можно было бы сократить наш наряд, упразднив совсем заставу № 3; но я отлично помню, что возразил на это следующее: «Верю только своим войскам; начнут наступление японцы, и перед вами никого не окажется, кроме противника; требую бдительности и готовности». Эти слова оправдались, как увидим ниже, в ту же ночь. Мы обедали – наличные офицеры резерва отряда – в 3-й сотне Читинского полка; во время обеда приехал Васильковский, которого я посылал в штаб корпуса (Чинертунь), и сообщил, что в штабе заметно полное удовлетворение деятельностью нашего отряда, а командир корпуса приказал передать свою благодарность всем его чинам. В этот день я наконец – через 5 месяцев по прибытии на театр войны – получил свое содержание, что составило порядочную сумму, так что я мог возвратить выданный мне графом Келлером аванс. Князь Долгоруков просил разрешение съездить в Ляоян и собирался выехать на следующий день в 5 часов утра. За обедом зашла речь о боевых впечатлениях; один из офицеров сказал: «Откровенно сознаюсь, что очень не люблю пуль»; на это я ответил, что «пули не должны производить неприятного впечатления, а наоборот, испытывать настоящий огонь должно быть приятно». Офицер, видимо, отнесся к моим словам недоверчиво.

Как всегда, прослушав пение стрелками вечерней молитвы «Боже, царя храни», я побеседовал с ними и пошел спать. Около полуночи пришло донесение с заставы № 2, что японцы потревожили наши посты и ранили одного казака из наблюдавшего в долине у деревни Сяматун дозора; донесение носило характер настолько тревожный, что можно было ожидать наступления противника, ввиду чего я поднял резерв по тревоге; к 3 часам ночи выяснилось, что все успокоилось; «после нескольких выстрелов с постов, японцы ушли в гаолян» – так доносил Кантаров. Я приказал всем ложиться спать, но сам заснул не ранее 4—5 часов утра. В 6 часов прискакал казак с донесением от Кантарова, что японцы силою не менее 2 батальонов обходят его посты с правого фланга, т.е. между заставой его и № 1, и что положение очень серьезное.

Не могу сказать, чтобы это донесение меня порадовало, но не потому, что я не желал серьезного наступления противника. Наоборот, я жаждал его уже столько месяцев и томился именно тем, что видел, или руководил какими-то фантастическими переделками, когда приходилось отходить перед невидимым врагом, когда не было слышно ни одного артиллерийского выстрела, а пули прилетали, или вернее залетали совершенно случайно; до 11 августа, я был серьезно обстрелян только один раз – своими же, на переходе от Мяолина к Тунсинпу 23 июня. Мне лично был нужен настоящий бой, в котором я хотел или умереть, или победить; я страстно хотел померяться силами с врагом, который до сих пор, по справедливому выражению японского главнокомандующего, видел перед собою только отступающих и разбитых. Но я был уверен, что тревога напрасная, что никаких батальонов противника нет; мне еще претили бесчисленные, чуть ли не ежедневные, тревоги против мифического врага, пережитые в отряде Абадзиева; наконец, только что происшедшая ночная тревога оказалась также не серьезной; единственным доказательством присутствия японцев был один раненый казак. Натянув сапоги (спал всегда одетым), я вышел на двор и увидел своих молодцов стрелков 10-й роты безмятежно спавшими, но точно они предчувствовали нечто серьезное, ибо ни один из них не разделся, а, только сняв мешки, положили их под головы. Мне жаль было будить людей. Выйдя на улицу, я увидел такой туман, что буквально в 5 шагах нельзя было различить человека; это обстоятельство указывало, что противник мог воспользоваться покровом тумана и предпринять нападение, неудавшееся ему ночью вследствие бдительности сторожевых частей. Я приказал становиться в ружье, выводить обоз (отряд не имел ни одной двуколки, но из полка прислали в каждую роту не менее 12 вьючных животных, что, вместе с вьючными и заводными лошадьми двух сотен, составляло все-таки некоторый обоз, который следовало убрать с поля сражения) к западной окраине деревни, а сотне – седлать.

В 6 часов 15—20 минут утра прискакал опять казак от Кантарова с донесением, что, вследствие обхода японцами в значительных силах с правого фланга, застава № 2 поспешно отходит к Тунсинпу, чтобы не быть отрезанной; на заставе № 3 слышны выстрелы. Скажу откровенно, что и этому донесению не поверил, даже рассердился: как же это застава и все посты уходят без единого выстрела? Но конечно я не был на месте, и может быть, противник, прикрываясь туманом, обходил расположение заставы, которая, как сказано выше (см. стр. 254), вовсе не имела непрерывной связи с заставой № 1, а наоборот, была легко обходима в какой-нибудь версте южнее места расположения резерва заставы. Я послал за князем Долгоруковым, но он уже шел ко мне. В сущности, он мог уехать в Ляоян, так как, по окончании ночной тревоги, у нас не было разговора об отмене его поездки, разрешение на которую оставалось в силе; его казаки также провели остаток ночи в полуготовности, не расседлывая коней.

Еще через несколько минут пришло донесение с заставы № 3, гласившее, что японцы наступают в тумане весьма энергично, и застава отходит кружным путем, так как кратчайший путь к Тунсинпу уже занят противником. Это донесение меня удивило, ибо между заставами № 3 и 2 было