Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

Я выглядываю сквозь отверстие в доске, дабы убедиться, что на чердаке никого нет, выскальзываю через дверцу, поправляю доски и поспешно спускаюсь по лестнице.

Когда открываю дверь из коридора, Илзе уже на кухне, изучающе смотрит на меня. Мы стоим, уставившись друг на друга, я улыбаюсь, хотя к горлу подкатывает спазм, и опасаюсь, что сейчас меня вывернет прямо на пол кусочком бутерброда Януки.

– С крышей все в порядке, – говорю я, указывая рукой наверх. – Они не успели ничего разрушить.

Не уверена, что Илзе понимает мой польский, но позднее вижу, как она открывает дверь в коридор и смотрит на лестницу. Боль сдавливает мне виски.

Когда вечером приходят их ухажеры, я открываю для себя, зачем им понадобилось электричество. Они приносят с собой радиоприемник. Я сижу на кровати, расчесываю волосы играющей с куклой Хелене и прислушиваюсь к голосам из радиоприемника.

«Забавно, – думаю я, – что мы так волновались из-за эсэсовца Эрнста у нас за стеной. Теперь у меня прямо в соседней спальне целых четыре нациста, а я причесываю Хелену и надеюсь узнать новости».

К сожалению, я не могу ничего расслышать. До меня доносится лишь мешанина из отдельных слов и атмосферных помех, перекрываемая непонятным мне разговором. Но по голосу я узнаю Илзе, иногда что-то добавляет Карен или вставляют по нескольку фраз мужчины. Среди незнакомых слов я узнаю одно. Ratten.

Я ложусь в кровать, и резкая боль опять сжимает виски. Мне не нравится то, как Илзе смотрела на лестницу. Меня мутит от страха.

И на следующий день я остаюсь дома под предлогом болезни.

Но я не больна.

Мне очень страшно.

Как только Карен и Илзе уходят, Хелена отправляется к колодцу. И снова дерется с мальчишками Краевских. Я думала, что это безобразие прекратилось после моего разговора с пани Краевской. Их мать должна была с ними разобраться. Жаль, что Хелена ничего мне не рассказала. Однако Хелена одерживает победу, приносит воду и относит ее на чердак. Потом спускается с грязным ведром, ступенька за ступенькой, перешагивая через гнездящихся кур. Не пролив ни капли, с бьющим в нос отвратительным запахом, от которого кого угодно могло бы вывернуть наружу.

Я взвалила ей на плечи непомерную ношу.

Я остаюсь в ночной рубашке, изображая больную на случай, если вернется одна из медсестер, и начинаю варить кашу. Огромную кастрюлю каши. И тут в кухню спускается Макс.

– Хеля сказала, что ты не пошла на работу. Ты заболела?

Я не знаю, как объяснить ему те мельчайшие нюансы в поведении медсестер, которые вызывают во мне беспокойство. Беспокойство столь сильное, что из-за него я готова потерять однодневный заработок.

– Просто притворяюсь, – отвечаю я.

– Тогда хорошо, – говорит Макс. – Я хочу кое-что тебе рассказать.

Я улыбаюсь, глядя на него. В нем больше энергии, чем в последний раз, когда я его видела. Укусы на его теле прошли, лицо сияет, как ханукальные светильники тогда у нас на столе. Хелена возвращается со сполоснутым ведром, и Макс машинально наклоняется к ней, позволяя ерошить себе волосы и лохматить бороду, при этом издает довольное бурчание, как большая добрая собака.

Хелена хихикает и произносит:

– Доброе утро.

– Доброе утро.

Видимо, это своеобразный чердачный ритуал, о котором мне не было известно.

– Макс, что ты делаешь тут внизу? – спрашивает Хелена.

– Плохо себя веду.

– Ладно, – говорит она, снова хихикнув, и выгоняет из кухни кур.

– Сегодня очередь Монека и Салы, у меня есть всего минутка, но я хотел тебе кое-что показать. Смотри! – Он держит в руке стетоскоп.

– У тебя сердечный приступ?

– Нет пока. Но я могу, – Макс делает многозначительную паузу, – слушать сквозь перекрытия! – Он помахивает стетоскопом.

Он слушал радио через перекрытия.

– Что ты слышал?

– Обрывки новостей. Они лишь изредка оставляли польский перевод. Но из этих фрагментов у меня сложилась общая картина. Дела у них идут неважно – это главное. Русские освобождают Украину. Немцы отступают.

– Это близко.

– Если они продвинутся на запад…

– Они могут дойти сюда.

– И если они придут, мы свободны, – говорит Макс.

Его лицо светится надеждой.

Внезапно снаружи до нас доносятся голоса. Со двора.

Никто не следил за окном.

Макс исчезает на лестнице. Но, когда Карен и Илзе входят в дом, дверь, ведущая в маленький коридор, все еще открыта. Медсестер сопровождает ухажер Карен.

Эсэсовский офицер.

Я стягиваю у горла ворот ночной рубашки, из-за чего она топорщится на спине и придает мне слегка сгорбленный вид, так что я невольно выгляжу не вполне здоровой.

Впрочем, причиной этого может быть страх.

– Вы нездоровы, Fräulein? – спрашивает эсэсовец.

Значит, он говорит по-польски. Хорошо, что теперь я об этом знаю.

Вцепившись в горловину рубашки, с ложкой, занесенной над кастрюлей с кашей, я утвердительно киваю. Карен говорит ему что-то, явно требуя, чтобы он задал мне вопрос.

– Где ваша сестра? – спрашивает он.

От страха у меня подкашиваются ноги, я с трудом удерживаю ложку в руке. Хелена вынесла на улицу кур и с тех пор не возвращалась. Возможно, убежала поиграть.

Беги, Хеля. Беги.

– Моя сестра пошла на рынок, – отвечаю я. – А в чем дело?

– Эти пани говорят, что у вас в доме творится что-то странное.

Я смотрю на медсестер.

– Что вы имеете в виду?

– Они хотят, чтобы я посмотрел, что у вас на чердаке.

Этот человек стоит, отведя плечи назад, задрав подбородок, прямой, как палка, с непроницаемым лицом. И тем не менее я вижу, что он чувствует себя не в своей тарелке. Они уговорили его ввязаться в это дело.

Они хотят, чтобы меня убили. И Хелену. Маленького ребенка.

И это, возможно, не так уж плохо, потому что гнев вытесняет во мне страх. Он загоняет страх куда-то очень глубоко, туда, где живут Изя, и моя babcia, и все те люди, которых я знала, лица людей из гетто, которых, как скот, погрузили в вагоны и которые уже никогда не вернутся назад. Память о них хранится во мне так глубоко, что мне не надо сейчас об этом думать. Я вернусь туда позже.

А сейчас я просто вне себя от ярости.

– Хорошо, – говорю я, – идите, взгляните на мой чердак. – И, повернувшись к нему спиной, начинаю помешивать кашу.

Кашу, которую я сварила на пятнадцать человек.

Я не вижу, как они реагируют на мои слова. Но слышу, как они тихо переговариваются между собой.

Ох, Макс, пожалуйста, пожалуйста, как следует задвинь доски! Господи, молю тебя, сделай так, чтобы не