Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

Я слышу шаги, офицер подошел к коридору. Теперь он начинает подниматься по лестнице. Я накрываю кастрюлю крышкой и подхожу к лестнице, чтобы видеть его.

– Будьте осторожны! – громко, чтобы слышал Макс, предупреждаю я. – Там могут быть крысы.

Услышав мои слова, он быстро поднимается на несколько ступенек. Видимо, чтобы его голова поскорее оказалась выше уровня чердачного пола.

Я вдруг понимаю, что офицер гестапо банально боится крыс.

– Вы их видите? – кричу я снизу. – Я там расставила для них ловушки.

Его сапоги остановились на второй сверху ступеньке. Я вижу, как поворачивается его туловище по мере того, как он осматривает чердак.

– Какой у вас маленький чердак, – говорит он.

– Другая его часть принадлежит соседям через стенку, – объясняю я.

Карен кричит наверх что-то по-немецки, он отвечает, оглядывает чердак еще несколько мгновений и произносит:

– Was ist das?[38]

Это вопрос. Как будто он увидел там что-то неожиданное. Мое сердце колотится так сильно, что я не удивлюсь, если медсестры увидят его биение сквозь мою рубашку. Я скрещиваю руки на груди и смотрю мимо них, делая вид, что мне безразлично происходящее. Но на самом деле я смотрю на литографию с изображением Мадонны с Младенцем.

Пожалуйста, Господи. Пожалуйста.

И вот эсэсовец быстро спускается по лестнице, на ходу отряхивая мундир и тряся головой.

– Ratten, – заявляет он.

Я думаю, что он и в самом деле мог увидеть крысу.

У Карен на лице удивление. У Илзе – разочарование.

– Вы все осмотрели? – спрашиваю я.

– Ja. Да. Спасибо, Fräulein.

– Могу ли я попросить вас об одолжении, пока вы здесь? Поскольку вы говорите по-польски.

Эсэсовец, все еще поправляющий свой мундир, кивает. Вид у него при этом слегка сердитый.

Однако я сердита гораздо больше.

– Не могли бы вы перевести им, что мой отец умер, мои мать и брат находятся в трудовом лагере в Германии и мне одной приходится заботиться о своей маленькой сестре?

Он переводит, опустив бровь.

– А также не могли бы вы сказать им, что моего жалованья нам с сестрой едва хватает на жизнь?

Он переводит, заметно теряя терпение.

– И поэтому, когда они без спроса берут и съедают мои продукты, моя маленькая сестренка остается голодной.

Он делает паузу, потом переводит. Карен начинает что-то говорить, но я прерываю ее.

– А кроме того, скажите им, что, с моей точки зрения, крайне неприлично приводить в дом гостей, не спросив позволения. Через мою спальню. И оставлять их у себя в присутствии моей сестренки.

Видно, что ему не по себе, но он переводит.

– И Карен, возможно, это уже поняла, но я повторю, что, если она еще раз ударит мою сестру, я сама позову гестапо.

Теперь он уже не переводит, а просто орет на Карен, та орет на него в ответ, и к ней присоединяется Илзе. Я жду. В конце концов, не переставая ругаться, они выходят за дверь.

Я снимаю кашу с конфорки. Огромную кастрюлю каши для пятнадцати человек, которую они даже не заметили. Я знаю, что мне еще придется за это заплатить. Даже если Карен и Илзе никогда не вернутся.

Потому что мой страх вернется.

Перемышль давно научил меня, что не следует делить людей в зависимости от того, из какой они страны, какую религию исповедуют и даже каких политических взглядов придерживаются. А еще город научил меня оценивать людей по их сути.

И я совершенно точно знаю, к какой породе двуногих относятся мои медсестры.

26. Март 1944

Некто следует за мной по пути на работу.

Впервые я заметила это в то утро, когда в воздухе уже начинало пахнуть весной, туман поднимался над окружающими Перемышль холмами, и солнце, которое теперь с каждым днем вставало все раньше, подсвечивало насыщенные влагой облака. Узколицый человек с густыми, почти сросшимися на переносице бровями стоял, глядя в газету, около прилавков на рыночной площади. А позднее, когда я уже подходила к железному мосту, тот же человек стоял внизу возле рельсов, держа газету под мышкой. Когда я поменяла смену на вечернюю, он все равно ждал меня, прислонившись к телефонному столбу.

Я не оглядываюсь и не меняю ничего в своем поведении. Но брожу по рынку до его закрытия. Останавливаюсь возле прилавков, прицениваюсь к товарам, поворачиваю их во все стороны, разглядывая в сумеречном свете. И каждый раз где-нибудь посреди редеющей толпы вижу его.

То же самое повторяется на следующий день. И на следующий.

Я боюсь выходить из дома.

И боюсь не выходить.

Хотя, надо сказать, медсестры теперь ведут себя со мной более дружелюбно. Вскоре после происшествия с эсэсовским кавалером Илзе даже спрашивает, сколько мне лет. Я показываю ей восемнадцать пальцев. Вообще-то я не помню, мне может быть уже девятнадцать. Илзе кажется удивленной, и до меня доходит: они, возможно, подозревали, что Хелена мне не сестра. А может, они тоже боятся СС. Но теперь они не забывают сказать «спасибо» и больше не едят наши продукты. Они по-прежнему приводят к нам в дом своих кавалеров, хотя у Карен теперь новый ухажер. Но, по крайней мере, делают это более вежливо.

А может, они вежливы потому, что по-прежнему меня подозревают и организовали за мной слежку.

В надежде, что человек со сросшимися бровями забудет обо мне или потеряет ко мне интерес, я беру отпуск на два дня и помогаю Дануте, Суинеку и Сале вязать свитеры, чтобы возместить упущенный заработок. Мы запираем дверь и зовем всех вниз с чердака, чтобы они могли немного развеяться.

Некоторые из моих тринадцати изменились неузнаваемо. Косматые волосы, бледность, морщины. Шиллингер очень ослаб. Ян Дорлих худ как щепка. Дзюся полностью ушла в себя – она просто сидит и смотрит в пространство с отсутствующим видом. Янек ходит с трудом. Там, в тайнике, они сидят или лежат один на другом. Им нельзя двигаться, чтобы пол не скрипел над головами медсестер. Им нельзя разговаривать, иначе их могут услышать. Они голодают, но им нельзя даже застонать. Они раздражены, но должны сдерживать себя. Они не могут позволить себе кашлянуть или чихнуть. Им нельзя храпеть. Им приходится терпеть, когда крысы ползают по их телам.

Я думаю, что некоторые из них винят меня в своих несчастьях.

А другие винят Макса.

Наверно, им необходимо кого-нибудь обвинять.

У всех нас чувство, что такой жизни не будет конца.

По-видимому, только бывший эсэсовец Карен интересовался радионовостями, теперь же через Максов стетоскоп слышны только танцевальные мелодии. Мы ничего не слышали