Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

о России. Мы не знаем, как разворачиваются военные события. Пани Краевская с сыновьями снова уехала навестить свою сестру, и спустя какое-то время я понимаю, что она так и не вернулась. Но пан Краевский на месте. Макс говорит, что слышит его шаги за стеной. На рынке стало непросто купить еду, а то, что есть, – дорого. Надежда, которая так оживляла лицо Макса, ушла.

Кто знает, может, нацисты уже завоевали весь мир.

Назавтра, когда я со следующим по моим пятам верным густобровым провожатым прихожу на завод, выясняется, что меня депортируют. В Германию.

Весь завод «Минерва» вместе с работающими на нем людьми переезжает в Берлин. Мы должны покинуть Перемышль в конце апреля.

Я прямиком отправляюсь к герру Брауну, который предлагает мне поговорить об этом с директором, а его оставить в покое.

Я иду к директору, который восседает за письменным столом в неизменных очках в металлической оправе. Он подтверждает, что мое имя есть в списке. Я говорю, что знаю об этом и пришла к нему именно по этому поводу. Потому что у меня есть маленькая сестра и, кроме меня, о ней некому заботиться. Он отвечает, что это не проблема, потому что в Германии есть много хороших интернатов и он без труда определит ее туда.

Но от меня не будет особой пользы, возражаю я, так как у меня низкая квалификация.

Он протестует, говоря, что я практически механик, так как умею чинить вышедшие из строя водяные насосы.

Я вздыхаю. Реальная причина, говорю ему, в том, что я больна.

Он просматривает мои объяснительные записки, которые я писала, когда пропускала работу, во всех в качестве причины отсутствия указываются «женские недомогания». Он откладывает бумаги в сторону. Это не болезнь.

Нет, это болезнь.

Это не болезнь, если только доктор не напишет обратное. Я ухожу от него ни с чем.

Если я уеду в Германию, мои тринадцать погибнут.

Человек со сросшимися бровями сопровождает меня к врачу. После долгого ожидания в очереди врач мнет мой живот, и я вру ему о разнообразных симптомах. Но я не знаю, на что реально нужно жаловаться.

– У девушек вашего возраста, – говорит он, делая записи у себя в блокноте, – часто бывает подобный небольшой дискомфорт. Это совершенно нормально и пройдет с возрастом.

– Но мне очень больно, – лгу я ему. – Мне тяжело работать.

– Да, я понимаю, что это бывает болезненно, но вам надо научиться терпеть, если в будущем хотите стать матерью.

Мне хочется пнуть его ногой, но вместо этого я улыбаюсь ему своей самой очаровательной улыбкой, как в прежние времена, когда хотела, чтобы мне купили шоколадку. Его лицо принимает сочувствующее выражение. А я выгляжу взволнованной.

– У меня есть еще одна проблема. Видите ли, у меня на руках маленькая сестренка. Ей всего восемь лет, а мой завод переводят в Германию. Они хотят забрать ее у меня и поместить в интернат, а у меня очень тяжелая работа, и из-за моего самочувствия переезд будет для меня слишком болезненным. Не могли бы вы дать мне справку, подтверждающую, что по состоянию здоровья я не могу никуда ехать, чтобы я могла остаться с сестрой в Польше и работала здесь? Не правда ли, так будет лучше?

Теперь врач хмурится, он явно сердит.

– Я не собираюсь давать никаких справок тем, кто не болен. С моей стороны это было бы изменой Führer[39]. Немедленно покиньте мой кабинет. И в следующий раз обращайтесь к другому врачу.

Я ухожу, кусая губы, и, не прячась от густобрового человека, позволяю ему проводить меня до нижнего конца Татарской улицы. Он никогда не утруждает себя подъемом в гору.

Интересно, сколько шпионов немцы засылают к этому врачу, пытаясь подловить его на каких-то нарушениях?

Я размышляю о том, что надо сделать, чтобы никто не сомневался в моей болезни.

Когда являюсь на работу на следующий день, мне не надо притворяться больной, у меня и без того усталый вид и бледное лицо, потому что я не могу спать. Мне не надо изображать головную боль. Платье болтается на мне как на вешалке. Во время перерыва все бегут на железный мост: под ним в овраге лежит тело мертвой женщины. Герр Браун рассказывает нам, что ее застрелили, потому что она прятала еврея. Некоторые из тех, кто работает со мной, говорят, что это ужасно. Другие – что она получила по заслугам. Любек молча курит.

В остаток смены я не могу ни на чем сосредоточиться и не выполняю нормы. Учетчик поджимает губы. После работы я иду домой в сопровождении густобрового и вдруг слышу шипящий звук. Что-то вроде pssst. А потом меня окликают:

– Fräulein. Fräulein!

Я оглядываюсь и вижу эсэсовского офицера в низко надвинутой фуражке, с высоко поднятым воротником шинели, одиноко стоящего на противоположной стороне улицы. Он машет рукой, подзывая меня к себе. Во мне оживает привычный страх, но я стараюсь его подавить. Перехожу на другую сторону и вдруг узнаю: это он, эсэсовец с фотографии, которая лежала рядом с жестянкой для сахара.

Он жестикулирует, на мгновение задумывается, а потом, указывая на себя, произносит:

– Красивый?

Он спрашивает, помню ли я его. Я киваю и вижу, что ему это приятно. Он по-прежнему хорош собой, но его польский нисколько не улучшился.

Я спрашиваю себя, что думает моя густобровая тень, видя, как я беседую с эсэсовским офицером. Может, он удалился.

Красавчик эсэсовец снова задумывается, подыскивая слова. Он потирает руки на холодном ветру.

– Не… – говорит он, а потом произносит: – ходить.

– Не ходить?

– Ja, – подтверждает он. – Не ходить. Идти… – Он разворачивает меня за плечи и жестами изображает, что подталкивает в обратном направлении. Затем хмурится. Вид у него озабоченный.

Я озадачена.

Видя мою растерянность, он осторожно берет меня за руку и ведет по улице. В ту сторону, куда я шла изначально. Мы останавливаемся на углу, он оглядывается по сторонам и указывает мне на компанию немецких солдат, сгрудившихся вокруг костра, который они развели в мусорном баке. Буйная, хрипло орущая солдатня. Эсэсовец указывает на них, потом на меня.

– Не ходить, – повторяет он.

Я делаю шаг назад. Он пытается предупредить меня, что эти солдаты опасны? Я знаю о несчастье, которое случилось с девушкой с нашего завода. Она шла одна, и ее утащили прямо с улицы. На ее место потом взяли другую. Она уже не могла работать. И на этот раз у меня нет мешка с углем. К тому же их здесь слишком много.

Я