Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

усилий, расхаживая кругами, глазея на витрины магазинов, делая вид, что заглядывает внутрь. Когда мы поднимаемся по ступеням и заходим в нужный кабинет, ему приходится ждать. Конечно, там ведь немец за конторкой. Со своей стопкой бумаг. Он без очков, но я вижу их лежащими на столе. Наготове.

Я объясняю свою ситуацию. Протягиваю ему справку от врача.

Чиновник прищелкивает языком. Вздыхает. Надевает очки.

И говорит, что не может принять мою справку.

Поскольку она от военного врача из армейского госпиталя, она не подходит. А почему не подходит? Потому что справка должна быть из городской больницы. Таковы правила, и он не знает, почему правила именно такие, но его работа состоит в том, чтобы подчиняться правилам, поэтому auf Wiedersehen, приятной вам жизни в Германии.

Мы выходим из конторы, и мне настолько плохо, что хочется сесть на тротуар и заплакать.

Только у нас нет на это времени. Всем нужна еда.

На улице слякоть, кажется, вот-вот пойдет снег, поэтому торговцы на рынке переместились под навес, где немного теплее. Пока я прицениваюсь к продуктам, густобровый мужчина крутится в толпе. Я покупаю два вида крупы, потратив на это четверть наших денег. Хелена закидывает за спину мешок с крупой, и мы начинаем медленно ползти в гору.

Я стою у последнего холма перед Татарской и смотрю вверх. Хелена, согнувшись под тяжестью мешка, держит меня за руку и молча ждет, когда я смогу двинуться дальше.

Я ощущаю смертельную усталость. Мне холодно. Я чувствую себя сломленной, побежденной.

Опускаю глаза вниз и вижу, что у меня началось сильное кровотечение; кровь окрашивает только что выпавший снег.

Теперь мне еще и придется устроить стирку.

Внезапно я слышу рядом с собой голос:

– Можно я помогу вам, панна?

Я ожидаю увидеть густобрового человека. Но это не он. Это полицейский. Польский полицейский.

Хелена, едва не сбив меня с ног, кидается ко мне и прижимается к моему боку. Но это не тот человек, который ее избивал. Я бы узнала его по голосу. Я также ни разу не встречала этого полицейского в гетто.

– Вы панна Подгорская? – спрашивает он.

Мне нет смысла это отрицать.

– Значит, вас-то я и ищу. Позвольте мне помочь вам донести покупки.

Я не знаю, что думают мои тринадцать, когда в доме снова появляется полиция. Но имя этого полицейского – офицер Антони. Он помогает нам донести покупки и ждет, пока я, закрыв дверь в спальню, переодеваюсь и ложусь в постель. Хелена не выпускает мою руку, даже когда я снимаю платье. Она забирается в постель вместе со мной. Затем офицер Антони, постучав, приносит с собой стул и садится рядом с кроватью.

Он пришел потому, что администрация «Минервы» снова обратилась в полицейское управление с просьбой выяснить, почему я не хожу на работу. Я объясняю, что мне нужна медицинская справка, но никто не соглашается ее давать. Он спрашивает, где мои родители. Потом интересуется, что случилось с Хеленой, и очень сердится, узнав подробности. Потом просит показать ему справку из госпиталя и заявляет, что вся ситуация просто нелепа. Врач написал, что я больна, да это и так видно. Они должны были бы помогать девушкам вроде меня, а не отправлять их насильно в другую страну.

Он обещает заняться моим вопросом. Он сам сходит в трудовую контору, или обратится к своему начальству.

– Бедный ягненочек, – говорит он, пытаясь дотронуться до Хелениной коленки, но она уворачивается. – Запомни: не все полицейские такие плохие.

– Но как я узнаю, что получила освобождение? – спрашиваю я.

– Вы получите письмо.

Я вздыхаю. По моему опыту, подобные письма приходят очень нескоро.

Проходит еще неделя, и, когда у нас почти заканчиваются припасы, мы с Хеленой снова медленно бредем на рынок. Я трачу еще четверть оставшихся денег старого Хирша.

Мы делим еду на крошечные порции, а иногда я и вовсе не ем. Илзе периодически ощупывает мой живот, что-то бормочет, а потом закрывается у себя в спальне, где ест пирожные вместе с эсэсовским офицером по имени Рольф. Мои тринадцать у нее над головой молча страдают от голода.

Спустя две недели мы снова отправляемся на рынок, на этот раз я могу идти немного быстрее. Я так и не получила письма. Но полиция больше не приходила, и над трубами «Минервы» больше не поднимается дым. Мой густобровый приятель присоединяется к нам на рынке; я трачу половину оставшихся денег старого Хирша. Мне приходится проделать новое отверстие в поясе от платья.

На следующей неделе мы тратим последние деньги, и в конце концов наступает день, когда нам уже нет нужды идти на рынок, так как покупать еду не на что.

Но мне становится лучше. Воспаление в животе постепенно проходит, и иногда я могу даже носить Хелену на руках, если она попросит. Но порой мне все-таки больно, и тогда она держится за мою руку или одежду, прижимается ко мне, обхватив руками за талию. Она до сих пор не говорит и съеживается всякий раз, когда Рольф топает по дому в своих начищенных до блеска сапогах. На улице стало тепло. Каждый раз, когда навстречу попадается человек в мундире, я пугаюсь при мысли, что за мной пришли, чтобы отправить в Германию.

Я живу в постоянном напряжении. Даже ночью, когда вокруг тишина, я сплю вполглаза, и страх не оставляет меня.

Мое тело исцелилось, но я смертельно устала.

Затем, в один из дней, по лестнице, пошатываясь, спускается Макс.

– У пани Бессерманн тиф.

28. Июнь 1944

Нам с Хеленой не разрешается подниматься на чердак. Нам нельзя болеть. По крайней мере, тифом, хотя я и думаю, что, может быть, благодаря тифу я смогла бы наконец получить желанную медицинскую справку. Макс спускается вниз, когда это возможно, но держится от нас подальше; он рассказывает, что болезнь протекает тяжелее, чем у Шиллингера и Хенека. У нее очень высокая температура. Она вся горит. Кожа покрыта сыпью. Она может умереть.

Если пани Бессерманн умрет, что мы будем делать с телом?

Впрочем, нам, кажется, не стоит об этом беспокоиться. Потому что пани Бессерманн бредит.

Она мечется в бреду, и ее невозможно успокоить.

Это означает, что она погубит нас всех.

В первую ночь, когда у пани Бессерманн началась лихорадка, они усадили Суинека ей на ноги, чтобы она не билась о пол, Хенек держал одну ее руку, Ян Дорлих – другую, а Макс, Шиллингер и Цеся по очереди закрывали ей рот смоченной в холодной