Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

В следующий раз, услышав возню наверху, я стучу в дверь Карен и знаками прошу ее включить радио и настроить на какую-нибудь волну с музыкой, чтобы Хелена могла заснуть. Карен смущена. У них в спальне Рольф и Илзе с очередным своим эсэсовцем, которого я прежде не видела. Она думает, я хочу, чтобы они заглушили музыкой звуки из спальни. На самом деле я хочу заглушить звуки, доносящиеся с чердака.

Я ложусь в постель и думаю, что сегодня настала та самая ночь. И что нашу такую долгую борьбу за выживание ожидает печальный конец.

Удивительно, но утром встает солнце, нацисты уходят на работу, а мы все еще живы.

Я не вполне понимаю, почему.

Как только они уходят, с чердака спускается Макс с листком бумаги. Он присаживается за стол, стараясь держаться подальше, чтобы не заразить ни меня, ни цепляющуюся за мою юбку Хелену. Листок вырван из блокнота с бланками рецептов, и на нем поддельная подпись врача. Немецкого врача, подписавшего мою справку.

– У тебя талант, – говорю я.

– Ты можешь придумать, как приобрести это лекарство?

У него нет настроения для шуток. Он не спал. На нем нет рубашки. Они все сидят наверху полураздетыми, так как там очень жарко, а у них нет возможности открыть окно, но какое это имеет значение, если они и так все справляют нужду в одно ведро? Макс обливается потом. У него тоже может быть тиф. Его качает от голода.

Заточение на чердаке доводит его до безумия.

– Я продала на рынке три рубашки, – говорю я. – Но рассчитывала купить на эти деньги еду на неделю.

– Если у нас не будет средства, чтобы утихомирить ее, еда нам не понадобится, – отрезает он. И вдруг подмигивает Хелене, а затем, улыбнувшись, спрашивает: – Хеля, тебе ночью снился сон про морской берег? – Как будто просто на минутку спустился с чердака поболтать.

Она отрицательно качает головой.

– Тебе должны сниться сны про море, – говорит он. – Перед тем как уснуть, представляй, что светит теплое солнышко, а вокруг песок, соленая вода, акулы… – И он щелкает пальцами, изображая клацанье акульих зубов. Хелена улыбается и прижимается ко мне, но, когда я встречаюсь с Максом взглядом, он смущенно отводит глаза.

А мне хочется сказать ему, что он должен высоко держать голову. Однажды Макс сказал, что я лучший человек из всех, кого он когда-либо знал. Но это не так. Это он – лучший человек из всех, кого я знаю. Меня нельзя с ним даже сравнивать. Я хочу сказать, что ему нечего стыдиться. Потому что он борец.

Но я не знаю, как это сказать. Я смотрю на поддельный рецепт. Покупка по нему лекарства обещает стать опасным предприятием. Мне будут задавать вопросы. И я никогда даже не рассказывала Максу о человеке со сросшимися бровями. Иногда кажется: я настолько свыклась с мыслью, что могу в любую минуту погибнуть, что почти не обращаю внимания на опасность.

– Макс, – начинаю я, но не могу высказать ему то, что думаю.

Они не дадут мне лекарство. А если дадут, нам нечего будет есть. Мы обречены, потому что в любую минуту один из нацистов может что-то услышать или увидеть. Пани Бессерманн выдаст нас всех.

Но, видимо, Макс читает мои мысли и понимает то, о чем я думаю, но не говорю.

– Нам надо бороться, Фуся, – говорит он. – До конца.

Я киваю. Бороться до конца.

И думаю, что конец может наступить очень скоро.

Я беру поддельный рецепт и надеваю пальто; Хелена впервые соглашается остаться дома без меня. Она забирается в постель вместе со своей куклой и сворачивается калачиком. Я говорю ей, что запру за собой дверь, что ей не надо никому открывать, даже Карен или Илзе. Оставляю ей зубоврачебный учебник и ухожу, не зная, удастся ли дожить до конца дня.

Весь день шел дождь, на дорогах лужи и грязь. Но дождь не умерил жару. Я решаю перейти по мосту в другую часть города и зайти в аптеку, в которой меня никто не знает. Внизу под мостом катит свои волны с пенистыми гребешками Сан, воздух после дождя пахнет автомобильными выхлопами, и над асфальтом поднимается пар. В городе царит напряженная атмосфера, и мне передается это чувство. На улицах не видно праздно стоящих солдат. Те, что попадаются навстречу, куда-то спешат, их головы опущены. И я вспоминаю день, когда застрелили голубоглазую девочку. Тогда тоже никто не смотрел друг на друга.

Я прибавляю шаг. И вот он – отражающийся в витрине давно закрытой мясной лавки человек со сросшимися бровями; засунув руки в карманы, он делает вид, что изучает омерзительный плакат о евреях.

Меня тошнит от одного вида этого человека.

Я иду еще быстрее и когда мимо, громыхая, проезжает грузовик, быстро перебегаю на противоположную сторону улицы и устремляюсь в направлении, откуда только что пришла. Мужчине приходится остановиться и сделать вид, что он собирается зайти в магазин. Потом он изображает, что передумал, поворачивает и снова идет за мной. Я опять проделываю тот же трюк. И еще раз. А затем устраиваю ему пробежку через весь Перемышль.

Мы быстро взбегаем на холмы и медленно спускаемся с них. Я стою в лавке в течение пятнадцати минут, не трогаясь с места, уставившись на вялый кочан капусты, пока незнакомец пытается решить, как действовать дальше. Я захожу в костел. Выхожу из него. Захожу в другой костел. И выхожу из него как раз в тот момент, когда он еще только собирается туда зайти. Потом засовываю руки в карманы и описываю большой круг, петляя между машинами, перебегая с одной стороны улицы на противоположную и обратно, пока мы не оказываемся точно на том месте, откуда начали.

И когда он переходит на рысь, пытаясь меня догнать, я внезапно ныряю в подъезд многоквартирного дома, выбегаю через дверь с противоположной стороны, сворачиваю в проход между домами и захожу в заднюю дверь следующего здания.

Я стою в парадном и наблюдаю в боковое окно, как густобровый человек выбегает из первого здания, за дверью которого я исчезла, и кружит по улице, пытаясь понять, куда я делась.

Живя так долго в Перемышле, он даже не знает, что в многоквартирных домах имеются передние и задние двери. Что за Dummkopf!

Он садится на скамейку на автобусной остановке и ждет. А я выхожу из передней двери,