Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

Пощечина.

Этот человек ее убьет.

Я вырываюсь из рук Макса, и он плотнее прижимает меня к полу, затыкая мне рот своим лицом. Пани Бессерманн бесшумно ложится рядом с нами, глядит на нас в упор.

Мне кажется, что мы все сходим с ума.

Я прислушиваюсь.

И вдруг дверь с грохотом захлопывается. Хелена рыдает, но в остальном все тихо.

Макс больше не удерживает меня, я отбрасываю в стороны доски и мчусь вниз, едва не свалившись с лестницы. По всему дому бегают куры, а Хелена лежит на сбившемся в кучу половике, поверх нее – перевернутый кухонный стул. Я убираю стул и, встав на колени, бережно прижимаю ее к себе.

У нее разбита губа, рот полон крови, глаза опухли, а на лбу шишка – видимо, результат удара лбом о пол. Она больше не плачет. Только дрожит, как застигнутый метелью мышонок.

Я качаю ее на коленях, обняв. Как когда-то, когда она была младенцем.

Макс тоже спустился вниз. Он запирает дверь и просит, чтобы кто-нибудь пошел следить за улицей, а также чтобы привели Хирша. Старый Хирш не только дантист, но и врач.

Макс находит тряпицу, смачивает ее в воде и осторожно смывает с лица Хелены следы крови. Она все еще дрожит. Старый Хирш, прихрамывая, спускается по лестнице и осматривает Хелену. Он совсем прозрачный. Бледная тень. Я не знаю, достаточно ли хорошо он видит, но он говорит, что у нее нет переломов. Все должно пройти.

Только Хелену по-прежнему бьет дрожь. И я не могу расцепить ее руки, которыми она обхватила меня за шею.

После первой попытки я больше не настаиваю, просто, пошатываясь, поднимаюсь на ноги вместе с ней; Макс поддерживает ее, чтобы мне было не тяжело, и помогает перенести ее в спальню.

Она сильно выросла с тех пор, как я забрала ее к себе в Перемышль. Ее ноги болтаются ниже моих колен.

Мы вместе лежим на кровати, ее руки все еще обвивают мою шею, и Макс накрывает нас одеялом. Она не перестает дрожать. С тех пор как я к ней спустилась, она не произнесла ни слова. Макс сидит рядом с нами, положив руку ей на лоб. Монек дежурит возле окна, сжимая и разжимая пальцы, а все остальные тоже спускаются с чердака, пользуясь возможностью размять ноги.

Хелена понемногу перестает дрожать и засыпает.

А я плачу. Слезы без остановки текут по моим щекам, и Макс ложится рядом со мной, обнимая нас обеих.

Я плачу потому, что все плохо. Все так плохо.

Я плачу потому, что никогда не чувствовала себя до такой степени бессильной.

И я плачу потому, что никогда прежде мне так сильно не хотелось сдаться.

27. Апрель 1944

Я просыпаюсь оттого, что Илзе трясет меня за плечи. Вздрагиваю. Ловлю ртом воздух. И сажусь. Макс исчез. Возле окна тоже никого нет. Значит, они поднялись наверх, когда медсестры подходили к дому. И тут я снова вздрагиваю, потому что не вижу рядом с собой Хелену, а кроме того, рядом с моей кроватью стоит неизвестная мне женщина.

Илзе произносит что-то по-немецки, женщина кивает и обращается ко мне по-польски.

– Меня зовут Эдит, – говорит она. – Я медсестра из госпиталя через дорогу, и мой польский… довольно хороший, – она улыбается. – Ваша сестра на соседней кровати. Карен дала ей… – она пытается найти нужное слово, – что-то… чтобы она спала.

Я смотрю на мирно спящую на соседней кровати Хелену. Она вся в синяках, ее опухшие глаза закрыты.

Илзе снова начинает говорить, и Эдит переводит.

– Они хотят знать, что случилось с вашей сестрой.

Я не вижу причины скрывать.

– Я очень плохо себя чувствовала и не могла работать, с завода сюда прислали полицию. Хелена не знала, где я, и они ее избили.

Эдит хмурится и переводит Илзе мои слова, отчего та тоже хмурится и качает головой. Она всем своим видом показывает сожаление, но ведь всего несколько недель тому назад из-за нее моя сестра могла быть убита.

Сверху прямо над нашими головами раздаются скрип половиц и скребущий звук. Эдит задирает голову, и Илзе произносит:

– Ratten.

Они обмениваются несколькими фразами, после чего Эдит поворачивается ко мне:

– Она спрашивает, были ли вы у доктора?

Я киваю.

– Но он мне не поверил.

Эдит и Илзе довольно долго что-то обсуждают, потом Эдит говорит:

– Илзе хочет извиниться за то, что случилось раньше. Карен… она… слово, слово… – Женщина ищет способ перефразировать то, что хочет сказать. – Она беспокоится насчет евреев.

Ну что ж, бедняжка Карен. Ей приходится жить с тринадцатью из них над головой. Я киваю, показывая, что понимаю.

– Она говорит, что из-за них у вас неприятности, поэтому, если вы хотите, чтобы вас осмотрел немецкий врач, через дорогу есть доктор, который может это сделать прямо сейчас, так что у вас не будет проблем на работе.

– Он сможет написать мне освобождение от работы?

Эдит переводит, Илзе пожимает плечами и говорит:

– Ja.

– Но как?.. – смотрю я на Хелену.

– Она теперь долго будет спать, – отвечает Эдит. – Карен побудет с ней. Она очень хорошая медсестра.

Я не знаю, как поступить. Мне не хочется покидать Хелену и не нравится, что Карен останется в доме за хозяйку. Но если не получу справку, либо придется ехать в Германию, либо меня арестуют, и в любом из этих случаев мои тринадцать погибнут. И я – возможно, тоже. И Хелена.

Мне нельзя сдаваться.

Поэтому я спускаю ноги с кровати.

В темноте мы медленно пересекаем улицу, и я спрашиваю себя, давно ли стемнело. Эдит поддерживает меня с одной стороны, Илзе – с другой, так как считается, что я больна. Мы поднимаемся по ступеням и входим в госпиталь.

Я пересекла линию фронта. Теперь я на вражеской территории.

Они ведут меня по длинному коридору с ослепительно-белыми стенами. Вокруг снуют медсестры и доктора в белых халатах. Тут очень чисто. Стерильно. Педантично. Все так отличается от кишащего крысами дома номер 3 на Татарской улице. Потом мы входим в помещение со стойкой, портретом Гитлера и стульями, и Эдит говорит: «Аuf Wiedersehen», что мне не нравится, потому как я не понимаю, о чем говорят люди вокруг меня. Илзе сидит со мной рядом, потом приходит доктор и приглашает меня в свой кабинет.

Врач чуть-чуть говорит по-польски, и мне кажется, что он примерно понимает тот же набор фальшивых жалоб, который я