Свет в тайнике - Шэрон Кэмерон

излагала первому врачу. Он внимательно меня выслушивает. Измеряет у меня давление. Укладывает меня на кушетку и обследует живот. Я спрашиваю, не может ли он дать мне освобождение от работы. Он отвечает, что, скорее всего, сможет, но ему надо осмотреть меня более подробно. Он дает мне больничную рубашку и предлагает раздеться за ширмой.

После этого укладывает меня на стол, надевает перчатки и осматривает. Досконально. Гораздо более скрупулезно, чем предыдущий врач. Пока он подвергает меня этому унизительному осмотру, в кабинет входят еще четыре врача, и он начинает им что-то рассказывать. Мне кажется, он читает им что-то вроде лекции по-немецки, используя при этом меня как объект для демонстрации. Другие доктора внимательно слушают, вытягивая шеи, чтобы лучше видеть, делают записи, пока я лежу перед ними, пунцовая от стыда. Осмотр становится все более болезненным. Доктор сильно нажимает другой рукой, вдавливая ее глубоко в мой живот. Мое лицо искажает гримаса. Я обливаюсь потом. Их ледяные бесстрастные глаза возбуждают во мне желание бежать отсюда не останавливаясь. Он делает мне очень больно.

Но я в западне. Экспонат на столе.

Первый доктор все еще рассказывает что-то обо мне другим. И один из них возражает. Я не знаю, на что именно. Первый доктор спорит с ним. Они все спорят. Их перебранка напоминает мне ссоры у нас в цеху. Наконец врач убирает руку, я облегченно вздыхаю, но тут входит Илзе в шапочке и маске. В руках у нее поднос со шприцем. Они все еще спорят, и мой лоб снова покрывается холодным потом.

На что я готова пойти ради медицинской справки?

Если я ее получу, то, быть может, смогу сохранить жизнь Максу и остальным и дождаться перемен. Дождаться конца войны. Дождаться прихода русских. Если же не получу, они останутся одни с Илзе и ненавистницей евреев Карен.

Я думаю об Изе. И о пани Диамант. Что бы я сделала ради их спасения, если бы у меня была такая возможность?

Что бы я сделала для Изиных братьев, сыновей моей babcia?

Что бы я сделала для Макса?

Между ним и немцами стою одна я. Так же как Хелена стояла между нами и полицией.

Если Хелена смогла выстоять, значит, смогу и я.

Илзе встает рядом и держит меня за руки, чтобы я не шевелилась, а врач всаживает иглу внутрь меня. Глубоко. Я чувствую укол, потом чудовищное жжение и кричу от боли, не в силах сдержаться. Наконец все закончено, четыре других доктора перестают записывать, продолжая спорить, пока я, с трудом удерживаясь на ватных ногах, одеваюсь за ширмой.

Он даже не сказал, чем, по его мнению, я больна. Самое ужасное – что ничем.

Я медленно бреду домой, потому что теперь мне действительно очень больно, и я еле волочу ноги.

Но в кулаке у меня зажата справка от врача.

Утром мы с Хеленой просыпаемся одновременно. У нее все болит, лицо воспалено, один глаз заплыл; она не знает, что я уходила. Она ничего не говорит, только жмется ко мне, как и накануне: хочет, чтобы я взяла ее на руки. А я не могу, у меня странное ощущение внизу живота. Как будто я целиком проглотила апельсин. Я не могу распрямиться. Мне тяжело ходить. Я не могу пойти в туалет.

Мы остаемся лежать в постели, она обнимает куклу, и я глажу ее по голове, а она ни на минуту не отпускает меня. Держит в кулаке прядь моих волос. Или мою рубашку.

Приходит Илзе, осматривает ее глаз, потом откидывает в сторону одеяло и нажимает на мой живот. Я кричу от боли, она говорит, что надо терпеть, и приносит нам обеим аспирин и воду.

Хорошая новость в том, что я и в самом деле больна.

Плохая – что я не в состоянии дойти до трудовой конторы, чтобы показать им справку.

Другая плохая новость состоит в том, что некому отнести еду и воду на чердак и куры остались некормлеными.

У меня нет корма для кур.

И совсем мало еды для людей.

Когда Илзе и Карен уходят, а Хелена засыпает, я с трудом вылезаю из постели и, преодолевая боль, поднимаюсь по лестнице. Макс, как всегда, наблюдает через отверстие, потом доски отодвигаются, и наружу высовывается его лохматая голова.

– Что происходит? – спрашивает он. – Как Хелена?

– Мы обе плохо себя чувствуем.

– Что с тобой?

– Ничего.

Я не могу ему рассказать. Может быть, никогда не смогу.

– Спускайтесь, пока есть возможность, и делайте что нужно, – говорю я.

Делать особенно нечего, потому что еды у нас почти нет. Они берут то, что осталось.

Я думаю, что скоро им, наверное, придется голодать.

На следующий день не происходит никакого улучшения, и я слежу, чтобы рука Хелены была на мне до того, как она проснется. Она до сих пор не произносит ни слова.

Я теперь не получаю жалованья. Мне не удалось ничего продать. И дома нет никакой еды.

У меня есть деньги старого Хирша.

– Хеля, – шепчу я, – нам надо раздобыть еды, правда?

Она кивает, но по-прежнему держится рукой за мои волосы.

– Что для тебя лучше: остаться в постели и подождать, пока я вернусь, или пойти вместе со мной?

Она пожимает плечами, что вряд ли сойдет за ответ.

– Ты можешь мне ответить, что лучше?

Она отрицательно качает головой. Понятно: значит, надо задавать вопросы так, чтобы ответом было «да» или «нет».

– Ты хочешь остаться здесь?

Она качает головой.

– Ты хочешь пойти со мной в трудовую контору и на рынок?

Она качает головой – «нет». Потом кивает – «да».

Мы укутываемся: несмотря на то что уже апрель, кажется, что вот-вот пойдет снег, а ледяной ветер пронизывает до костей. Я заматываю Хелену в свой платок для тепла, а также для того, чтобы хоть частично скрыть ее синяки, а она берет меня за руку, и так мы медленно бредем по улице, как будто мне сто три года.

Мне холодно. Я не могу двигаться быстрее, чтобы согреться. И когда мы наконец спускаемся с холма, я вижу густобрового человека, укрывшегося под навесом у входа в костел. Сегодня на нем меховая шапка.

О, пожалуйста, следуй за мной, если у тебя нет лучшего занятия. Забавно будет понаблюдать, как ты прячешься, ведь теперь я хожу так медленно.

Мы тащимся через весь Перемышль до здания Департамента трудовых ресурсов, стараясь избегать встречи с солдатами, эсэсовцами, полицейскими – со всеми, кто носит мундиры. Мой соглядатай тратит массу