Тайная сила разведки Германии - Евгений Михайлович Гришин

институте, Николаи пишет: «Мой отход от Франка не имел существенного влияния на мою связь с институтом и многими его сотрудниками, особенно с преемниками Франка: первый из них, доктор Ганцер, погиб на Восточном фронте, второй — профессор Боценхарт — доцент в Геттингене. Работавшие в доверенном мне исследоватедьском отделе молодые историки погибли во Второй мировой войне. Плоды нашей общей и моей лично работы, как я предполагаю, уничтожены воздушными налетами на Берлин вместе со всем зданием института. Весной 1944 г. ввиду усиливающихся моих забот была предпринята попытка обеспечить мне место работы в близлежащем от Нордхаузена университетском городке Геттингене, с которым меня связывало много личных моментов еще того периода, когда я был лейтенантом. Эта работа должна была дать мне возможность отвлечься духовно… Разочарованный, вернулся я домой в Нордхаузен осенью 1944 г. Неоднократно были попытки столкнуть меня с моего пути, заманивая меня перейти в другой лагерь. Руководство неограниченным в период Первой мировой войны секретным фондом Генштаба позволило бы мне без особого труда обогатить себя или использовать его на нужды жены, детей, делать дорогие подарки, поскольку я был совершенно самостоятелен. Здесь я хочу лишь констатировать, что я начал свою жизнь человеком без состояния, таковым и кончаю ее (дом, в котором я живу, принадлежал моей жене, а после ее смерти принадлежит моим детям). Я не имею права называть себя способным бороться против капитализма и посвятить остаток жизни борьбе с его возрождением и последствиями.

“Таинственный” полковник, подозреваемый в разведке, стал для многих еще более таинственным и подозрительным в своем одиночестве. Не беспокоясь об этом, я шел своим прямым путем… Мой жизненный и практический опыт потребуется там, где он, возможно, может быть полезным. Я дал на это свое согласие, и я хочу выполнить свое обещание, насколько это в моих силах».

Человек гадает, а Бог совершает. Судьба распорядилась так, что «жизненный и практический опыт» Николаи окажется наиболее востребованным и полезным в России — стране, против которой он всю жизнь проводил разведывательную деятельность.

Глава VI

«Мой путь в Москву»

(из рукописи «Разведка 1900–1945 гг. Обобщенный опыт»)

«Я начинаю свою рукопись 16 мая, после десятидневного пребывания в госпитале, в результате моего полного упадка сил, завершившего восьмимесячный арест. После шести с половиной месяцев этого ареста — тюремное заключение.

Я немец. Я должен как немец разговаривать и как немец быть понимаем. Повторившееся поражение моего народа и его положение побежденного глубоко взволновало меня, человека с большим прошлым и богатой переживаниями жизнью. Мне также тяжела и судьба моей Родины и моего ближайшего домашнего окружения, с которым я так неожиданно оказался разлученным. Нахождение под арестом в моем возрасте истощает мои физические силы, а одиночество, полнейшая изоляция от внешнего мира и событий парализуют и мои духовные силы. Я нахожусь в сомнении относительно исполнения моего желания и в страхе по поводу того, что я могу дать меньше того, что от меня ожидают, что я могу попасть под подозрение в связи с моей открытой готовностью дать данное изложение. Обдумывание в одиночестве возможности справиться с тем, что я готов был делать, будучи человеком ненадломленной силы, заставляет сказать, что моя способность к необходимой духовной концентрации почти целиком надломлена и ограничивается лишь мелкими проходящими моментами. Однако я все же должен приступить к данной рукописи после отмены тюремного заключения и обещанной мне перспективы на связь с родиной и уменьшения таким образом моих забот о ней, хотя полная свобода и восстановление утраченных моих духовных сил (физически же это означает большие лишения, которые я охотно понесу ради моего народа) мне еще не обеспечивается.

Непреклонным является и после восьмимесячного заключения мое мнение, чтоогромные разногласия, вызванные двумя мировыми войнами, выдвинувшими Россию на передовое место, объединяют русский и немецкий народы, исходя из этого, я и пытаюсь, собрав свои оставшиеся силы, дать все возможное, надеясь этой работой поднять еще свои силы.

Поводом для моего ареста послужило следующее:

1. Не верили, что я как шеф разведки немецкого Генерального штаба перед и во время Первой мировой войны в работе с агентами не давал им конкретных заданий.

2. Неправдоподобным считали тот факт, что я после мировой войны, в 1933 г. и во Вторую мировую войну был безучастен в разведке.

3. Не верили и тому, что я с конца Первой мировой войны не выполнял никаких особых заданий, направляемых против России.

4. На основании этого делается вывод, что я что-то скрываю и пытаюсь умолчать о методах деятельности абвера.

Поскольку я был прав, допросы меня оставались безрезультатными, растрачивалось время и мои силы. Каждое рассуждение с оглядкой на прошлое является бесплодной теорией без объективных, положительных и практических выводов. Этому утверждению должна служить III часть моей рукописи. Там лежит самое существенное и исключительно трудное. Все остальное, сказанное до этого, должно привести к цели понимания и положительным выводам. Для этого и служит собранный мною обобщенный “опыт”.

Под выражением опыт я понимаю не просто хитрости и средства, применяемые в работе с платными агентами, а под выражением “разведка” я не понимаю только шпионаж, а все разветвления организованной системы разведки, связанной с прессой и пропагандой, а также тотальной контрразведкой. Как шеф всех этих разветвлений разведки немецкого Генерального штаба я даю обобщенный опыт, выводы и предложения.

Я разделяю, как только возможно, чисто субъективное от делового, объективного. Но субъективное нельзя рассматривать как второстепенное.

В моих записях на первом месте стоит любой успех, так же, как и каждое доверие и самостоятельность действий, на чем и должна строиться разведка, то есть на индивидуальных способностях.

Чем больше число тех народов, в доме которых должна вестись разведка, чтобы узнать и понять их, а затем сделать правильные выводы в их поведении, тем сильнее руководящие деятели должны врасти в свои собственные корни. Чтобы развивать эту мысль, я должен быть кратким, но в случае сомнения я предпочту подробное объяснение. Только для узкого круга людей, находящихся на руководящих постах разведки, моя рукопись может и должна быть основным законом разведки.

Своей рукописи я предпослал выражение, заимствованное у английской разведки: разведка — это искусство!

За день до своего вступления в город американцы совершенно разбомбили центр Нордхаузена. В течение двух дней мой дом был занят под постой проходивших войск. Среди них находились части, проводившие обыски и т. д., типичные преступники, применявшие совершенно ненужную жестокость. Но и собственно солдаты и особенно офицер, поселившийся у меня, несмотря на мой возраст, обращался со мной так, чтобы унизить