Плетущий небылицы - Виктор Ч. Стасевич

уха и укусить. Он брыкался, мычал, от боли лицо уже свело судорогой, но ничего сделать не мог. Наконец их разняли, сдёрнули с него рассвирепевшую девчонку, и лишь тогда он смог приподняться. Раны на его лице горели, кровоточили, он попытался к ним притронуться, но громкий голос его остановил:

− Не трогай, хуже будет. Зеня, отведи его к врачу, только не к школярному, а через дорогу, в частную лекарню братьев Гхмызовых.

Голос принадлежал Дениске, трудовику, по прозвищу Дениска Бычий Глаз. Он мрачно посмотрел на девочку, показал ей на парту, попросил сесть, как и всех остальных. Сам же подошёл к столу, отодвинул стул, развернул его спинкой вперёд и взгромоздился на него.

− Так, − устало начал он, − мне по правилам школярия надо наказать не только виновников, но и всех присутствующих. Что само по себе противно, поэтому я предлагаю забыть этот инцидент, а для верности рассадить столь яростных врагов, которые, если память мне не изменяет, когда-то были самыми близкими друзьями. − Потом он надолго замолчал, в классе повисла тишина – казалось, что она твердела канцелярским клеем, стягивая до хруста тетрадные страницы. Трудовик поднял голову, посмотрел на сидящих перед ним, и все увидели тёмную грусть в его глазах. − Обидно терять друзей, потом, по прошествии многих лет, вы поймёте, что причина была мелкой, чтобы доставлять боль своему ближнему. И хочу заметить, что физическая боль легче переносится, чем… − Он вновь замолчал. Потом, с трудом подбирая слова, сказал: − Дружба проверяется не только в радости, но и в трудностях, даже в ссорах. Надо уметь прощать, уметь терпеть, не давать ярости, гневу совладать с вами, потом будет до крайности обидно. − Он посмотрел на толстопуза Синюху и приказал: − Давай, брат, собирай монатки да садись с Клией, а вещи Крындли переложи на своё место.

Синюха раскраснелся, все в классе знали, что он по самые свои конопатые уши влюблён в Клию. Ему даже в страшном сне не могло присниться, что он будет сидеть рядом с ней. Толстопуз засопел, стал собираться, роняя то ручки, то тетради, наконец собрал портфель и поплёлся к парте Клии. В это время долговяз сгрёб вещи Крыни, перенёс их на место толстопуза. После того, как они уселись, Дениска потеребил свои волосы и сказал:

− Сегодня я должен был рассказать вам про устройство всяких домов – от скворечников до моховых лежбищ теневых водяных, что живут на далёком севере. Я даже картинок вам набросал, но нет у меня желания после того, что увидел, рассказывать вам про жилища. − Он встал, подошёл к окну и неожиданно прочитал стихотворение:

Пустота, пустота, пустота,

Это всё вам, друзья, неспроста,

В доме ветер гуляет один,

Пышный трон зачехлён в габардин.

Призрак эха заменит вам друга…

…И с кошмаром вести разговор

В скучной ночи зеркальных дворов…

Он немного помолчал и, не отводя взгляда от окна, добавил:

− Это не мои стихи, а известного поэта Эдварда. − Потом вздохнул и продолжил: − Вот ещё его:

Вдруг вам явится друг,

он не пустой звук.

Достанет горбушку хлеба

и кружку молока.

С ним можно бежать до неба

и прыгать в облака.

Ссоры, распри, как мало надо, чтобы многое потерять. − Дениска был очень расстроен, а ребятня, потрясённая увиденным, тоже присмирела, сидела тихо, боясь пропустить хоть слово. − А вот, что говорил об этом великий Руми:

Лишь тот прощён и принят свыше будет,

Кто не другого, а себя осудит.

Все знали, что Дениска не только любил стихи, но и сам был поэтом, причём достаточно известным во всей округе. Даже было странно, что он в школярии вёл труды. Просто Змыдень не доверял ему и вообще недолюбливал всех писателей и поэтов. Однако Дениска, в отличие от большинства поэтов, беспомощных и не могущих даже гвоздя забить, был умелым, толковым мастером, поэтому в школярии его любили, ценили все, за исключением директора. Некоторые даже просили почитать стихи или сочинить для случая. Поэтому не удивительно, что сухопарая Мымза звонко выкрикнула:

− А может, свои почитаете?

− Зачем? − печально пожал плечами Дениска.

− Как зачем? − прогундел долговяз. − Для удовольствия.

− И просветления, − неожиданно добавила Мымза.

− Хорошо, так и быть…

В осенний пруд упал листок,

и всколыхнулась вода,

луна разбилась осколками волн.

В памяти всплыла тропа,

ведущая к радостным дням,

где залитый в солнце порог,

за которым вижу тебя.

Как пусто в этих местах,

лишь скорбь о потерянном

в брошенном слове досады,

стеклянным осколком разрезающим

наши сердца…[1]

Уже перед самым концом урока Зеня и Крындля вернулись от врача. Малыш был весь в пластырях, а некоторые царапины, незаклеенные, были смачно обмазаны зелёнкой.

− Красавец, − покачал головой Дениска, класс робко рассмеялся. − Что же ты скажешь дома по поводу своих боевых ран? − иронично спросил трудовик.

− Упал на гвоздь, − мрачно ответил малыш.

− Пожалуй, не на один, − в задумчивости рассматривал его Дениска, − ну или, на худой конец, на один, но раз пятнадцать.

Эти слова вызвали такой восторг, что хохот вперемешку с советами один глупее другого буквально взорвал класс. Зазвенел звонок, и все, теперь уже в приподнятом настроении, пошли домой. Впервые за долгое время Крыня возвращался один. Даже друг дохлик остался в школярии, его привлекли в школярный хор, он там будет солировать. Зене очень нравилось петь, и он никогда не пропускал репетиции, тем более руководитель хора Балабуха Большое Брюхо, в просторечии Три Бэ, обожал Зеню и никогда не упускал возможности сказать, что «это наша надежда на окружном конкурсе юных дарований».

Крыня вышел на большую дорогу и вдруг почувствовал невероятную тяжесть. Он понимал, что был неправ, получил заслуженно, хоть и пытался найти оправдание своему глупому поступку. Ему захотелось вернуть всё назад, как в кинофильме, прокрутить плёнку обратно. Ему уже виделось, как они выскакивают из-за парты, как Клия отходит от него, как ему попадает журнал в руки. И… стоп, тут он забирает эту красочную портянку, заявляет, что это он решил похудеть. Теперь все шутки валятся на него, он лишь ухмыляется, видит благодарные глаза Клии, а он от радости показывает, как летает глухая летучая мышь. Но вернуть ничего нельзя, события прошли, свершились, до обидного болело не столько поцарапанное