Без страха и упрёка - Андрей Борисович Земляной

— Допросов я не боюсь. Можете спрашивать несколько часов или несколько суток, возвращаться к одному и тому же, устраивать очные ставки, сверять каждую мелочь, и совершать прочие глупости типа лампы в лицо. Пока вам нужны факты, я буду отвечать. Но если вместо проверки начнут выбивать заранее выбранную версию, получится только потеря времени.

— Почему вы в этом так уверены? — спросил Козырев.

— Потому что нужного вам признания нет. А если давить станут всерьёз, я остановлю себе сердце. После этого особый отдел получит труп и ни одного нового ответа. Я не угрожаю вам, товарищ старший лейтенант, и не пытаюсь диктовать условия. Просто заранее объясняю, где заканчивается разговор и начинается бессмысленная работа а где случится огромная куча говна.

В палатке стало тихо. Даже Филя, лежавший через несколько коек, перестал шевелиться, хотя слов разобрать не мог.

Козырев положил карандаш на раскрытую книжку.

— Вы утверждаете, что можете сознательно остановить сердце?

— Да.

— Доказывать, разумеется, не станете?

— Такая проверка проводится один раз.

Старший лейтенант некоторое время рассматривал Штурмина, словно пытался понять, блефует тот или действительно сообщает сухой факт.

— Умирать вы не хотите, — наконец произнёс Козырев. — В противном случае не полезли бы удерживать амбар и не позволили бы врачам зашивать плечо. Следовательно, предупреждение должно заставить меня отказаться от давления.

— Оно должно заставить вас не тратить ресурсы впустую, — поправил Алексей. — Я хочу жить, воевать и делать то, что умею. Но страхом смерти меня не заставить выдумать признание. Проверяйте поступки. Это единственное, что имеет значение.

Козырев снова взял карандаш.

— Связи с противником за вами не установлено. В плену вы не находились, линию фронта не переходили, подозрительных документов, радиосредств и тайников не обнаружено. Свидетели подтверждают, что вы действовали в интересах роты. На данный момент оснований считать вас немецким агентом нет. Однако наблюдение продолжится.

— Продолжайте, — спокойно ответил Штурмин. — Мне это не мешает.

— Происхождение навыков в заключении будет отмечено как неустановленное. Вы объяснений не дали.

— Так и напишите.

Козырев закрыл книжку и убрал её в планшет.

— Командир роты ходатайствует о вашем освобождении из штрафной роты и направлении после лечения в распоряжение штаба дивизии. Представление к ордену Красной Звезды уже ушло наверх. Мой рапорт препятствием не станет, хотя окончательное решение принимает не особый отдел.

— Понятно, — сказал Штурмин.

— Вы даже не спросите, когда ждать приказ?

— Когда подпишут, тогда принесут. От моего вопроса быстрее не станет.

Козырев поднялся и вернул стул к стене.

— Насчёт сердца я проверять не намерен.

— Разумно, — ответил Алексей.

Особист вышел из палатки, оставив после себя слабый запах табака и мокрой шинели.

Штурмин ещё некоторое время сидел, прислушиваясь к звукам медсанбата. Возле приёмной палатки остановилась очередная машина, за брезентовой стеной застучали сапоги, санитар потребовал освободить проход. Чуть дальше звякала посуда возле кухни. Врачи продолжали обход, санитары меняли повязки, писарь за столом у входа переносил фамилии из карточек в толстую книгу.

Никто не следил за Алексеем открыто. В этом не было необходимости. Козырев прямо сказал, что наблюдение продолжится, и Штурмин не сомневался, что особый отдел найдёт для этого достаточно возможностей.

Возражать он не собирался.

Наблюдение означало, что выводы пока не сделаны, а человек, которого проверяют, остаётся жив и находится в строю. Для текущего положения этого было достаточно.

Алексей осторожно опустился на подушку, положил раненую руку поверх одеяла и закрыл глаза.

Он мог уйти.

Мысль была не новая. Она появилась ещё у высоты, когда Штурмин понял, что сорок второй год — не бред контузии, не сон и не последняя игра умирающего мозга. Человек с его памятью, опытом и навыками действительно мог выскользнуть из этой мясорубки.

Не сейчас, разумеется, не пройти расположение роты с вещевым мешком за плечами и запиской для командира, а дождаться подходящего боя, когда всё перемешается в дыму, разрывах и чужих командах.

Немцы не обладали каким-то особым чутьём. Их часовые тоже уставали, тыловики привыкали к спокойной жизни, а документы нередко переставали рассматривать после того, как на них появлялась нужная печать.

Дальше пришлось бы раздобыть немецкую форму, подходящую легенду и деньги, добраться до железной дороги, затем до одного из портов. Путь занял бы не одну неделю, возможно, несколько месяцев, но в конце его могла оказаться Южная или Северная Америка — любое место, достаточно далёкое от Восточного фронта.

Там можно было взять чужое имя, устроиться на работу, пить настоящий кофе и узнавать о войне из газет, уже зная, чем она закончится. Его память позволяла заранее вложить деньги в предприятия, которым предстояло разбогатеть, найти людей, пока ещё никому не известных, и со временем обеспечить себе спокойную жизнь.

Это было возможно.

Без гарантий и не без риска, но для человека, умевшего скрываться, менять документы и начинать всё сначала, шанс существовал.

Именно поэтому при одной мысли об этом становилось противно.

Не хотеть умирать было нормально. Смерти боялись все, кто ещё оставался живым человеком и не превратился в пустую оболочку, двигающуюся по привычке. Но одно дело — стараться выжить, а другое — использовать чужую катастрофу как дверь на личный курорт.

Не вступить в бой возле амбара Штурмин не мог.

Он видел немцев, двигавшихся к боковой двери. Видел гранату в руке одного из них и понимал, что произойдёт через несколько секунд. Если бы Алексей остался внутри, сделал вид, что не заметил обхода, решил поберечь силы и будущие возможности, третье отделение легло бы под старой крышей вместе с Филей, Сивым, Алимом и остальными людьми, которые ещё недавно готовы были проверить новичка ножом, а в бою уже слушали его, потому что всем одинаково хотелось жить.

Не остановить егерей он тоже не мог.

Они пришли к амбару с оружием и гранатами. Во дворе у Штурмина оставались нож и несколько секунд, чтобы не пустить их к двери. Этого объяснения было достаточно.

Этим людям он ничего не задолжал.

Ни Копчёному, который ещё недавно проверял, можно ли поставить новичка шестёркой, ни Филе с его заточкой, ни Сивому, которого в нормальной части наверняка старались бы не подпускать к плохо охраняемым складам. Ни Руденко, ни Лаптеву, ни Козыреву с его планшетом и вопросами.

Штурмин действительно никому здесь не давал обещаний. В сорок второй год его бросили без согласия, а присягу принимал другой Алексей — молодой деревенский