Ледяные волки - Александр Александрович Тамоников

Значит, знал только убитый. Петров ощутил краткую, яркую вспышку раздражения, тут же погашенную привычным усилием воли. Он закрыл блокнот, вставил карандаш в петлю на обложке.

— Ладно. Отдыхайте.

Отошел к стене, прислонился. Сейчас главное было не допрос, а три вещи: тепло, тишина и работа Вихря. Он наблюдал, как Ковалева меняет пропитавшуюся кровью повязку; как Иванов, закончив с входом, снимает магазин с ППШ, проверяет подачу верхнего патрона; как Соколов замер у рации.

Вода в котелке закипела. Петров отлил кипятку в свою кружку, бросил щепотку чая, отломанную от плитки. Потом достал из нарты пачку концентрата — «Суп гороховый с мясом». Высыпал серо-зеленый порошок в общий алюминиевый котел, поставил на примус, помешал ложкой. Запах — грубый, жирный, по-столовочному простой — пополз по гроту, перебивая на мгновение йодоформ и керосин.

Иванов принял дежурство у примуса, начал разливать густеющую похлебку по индивидуальным котелкам. Ели молча, каждый в своем углу временного укрытия. Иванов стоял у завала, прислушиваясь, одной рукой держа ложку, другой не отпуская пистолетную рукоять ДП. Ковалева присела на ящик с медикаментами, ее глаза скользили между бледным лицом пленного и световым пятном у входа. Соколов снял наушники, взял свой котелок, ел быстро, автоматически, взгляд, прикованный к тумблерам на панели «Север-бис». Петров ел стоя, спиной к стене, наблюдая за всеми сразу. Горячая жидкость обжигала губы, но тепло разливалось по желудку, медленное, тяжелое, согревая изнутри. Он глотал, не чувствуя вкуса, мозг продолжал работу.

Встреча в десять ноль-ноль. Выдвигаться на перехват? С пленным, со свежим следом боя, с убитыми немцами на торосах — самоубийство. Риск столкновения с поисковой группой или засадой — выше восьмидесяти процентов. Остаться? Упустить нить, возможно, единственную, ведущую прямо к механизму работы «крота». Агент может уйти, контакт прервется. Инициатива утеряна. Наблюдение? Выставить наблюдателя. Для этого нужен человек. Все люди на счету.

Решение пришло само, холодное и ясное, как лед вокруг. Нужны были другие данные. Не от умирающего ефрейтора, а от техники. От эфира.

— Вихрь, — позвал Петров, отставляя почти пустой котелок.

Соколов снял один наушник:

— Товарищ майор?

— В восемь тридцать по берлинскому был их сеанс связи с базой. Попробуй поймать в эфире хвост — повтор, позднюю передачу, запоздалый ответ. Или просто след — гармоники, помехи от их передатчика. Ищи их рабочую частоту. Не ту, что в планшете, а ту, на которой они работают сейчас. И пеленгуй. Мне нужен азимут, точный азимут на этот «Таубеншлаг». Хотя бы для двух точек.

— Понял. Попробую. Эфир здесь очень чистый, помех почти нет.

Соколов снова надел наушник. Его лицо стало неподвижным, только веки чуть опустились. Он начал медленно, с едва заметными паузами, крутить верньер настройки. Его палец двигался с микронной точностью.

Прошло двадцать минут. Примус продолжал гудеть. Тепло от него расползлось по гроту, сбив иней со снаряжения, но на стенах выступили новые капли — лед начал плавиться. Капли падали с тихими, размеренными щелчками в темноте за кругом света.

Соколов вдруг поднял руку, не снимая наушников. Потом снял их. Его лицо, обычно спокойное, было озадаченным, брови сдвинуты.

— Буран.

— Что нашел?

— Поймал не их. Совсем другой передатчик. Близко.

— Немецкий?

— Не уверен. Мощность маленькая, ватт, не больше. Передача короткая, шифрованная — точно не открытым текстом. Но работает не на их стандартных частотах. И модуляция другая. Не такая, как у FuG-7. Более плавная. Как у наших старых «Блокад».

— Пеленг?

— Грубо. Северо-восток. Азимут примерно пятьдесят градусов. Дальность… сложно сказать. Сигнал четкий, без замираний, но мощность низкая. Думаю, в пяти, может, семи километрах. Но, Буран…

Соколов посмотрел на него, и в его глазах, обычно скрытых рефлексами на стеклах очков, Петров увидел то же самое, что уже сформулировалось у него в голове.

— Он не просто передавал. Он ретранслировал. Принимал сигнал на одной частоте — очень слабый, дальний, я его едва уловил на фоне шумов — и сразу, почти без задержки, передавал его дальше, на другой частоте, с усилением. Как ретрансляционная станция. Усилитель.

Ретранслятор. Посредник. Невидимая станция, принимающая чей-то шепот издалека и перебрасывающая его дальше, к конечному адресату. Посредник между агентом в поле и базой «Нордлихт»? Или между «Нордлихтом» и еще кем-то? Кем-то, кто сидит в теплом кабинете в Мурманске и носит кокарду с красной звездой.

— Можешь локализовать точнее? Взять пеленг с другой точки?

— Нужно время. И полная тишина. Он вышел в эфир на сорок секунд, потом замолк. Судя по паттерну, ждет ответа или работает по расписанию.

Петров кивнул:

— Работай. Это приоритет.

Соколов снова надел наушники. Взял карандаш и чистый лист из своего шифроблокнота. Начертил круг — условную их позицию. Провел от нее луч под углом пятьдесят градусов. Верньер под его пальцами стал поворачиваться еще медленнее. Стрелка амперметра на корпусе рации вздрагивала на слабых сигналах, падала, снова подрагивала. Он ловил призрака в эфире.

Петров обернулся, окинул взглядом своих. Иванов у входа — его щека была прижата к прикладу ДП, взгляд, казалось, впивался в белую стену снега, пытаясь увидеть движение за ней. Ковалева — у раненого, ее руки сейчас проверяли пульс, поправляли брезент, наброшенный поверх него, но линия плеч была жесткой, неестественно прямой. Она слышала доклад. Все слышали.

Тишина в гроте стала иной — не мирной, а натянутой, звенящей, как струна перед обрывом. Даже ровный гул примуса теперь казался назойливым, грубым, мешающим тонкой работе. Петров сделал резкий, отрезающий жест рукой. Иванов, не отрывая взгляда от входа, наклонился и прикрутил подачу топлива на примусе. Синий конус пламени схлопнулся, превратился в тлеющую красную точку на керамике горелки, а потом и она погасла. Остались только шипение остывающего металла и быстро, неумолимо наступающий холод. Он наползал на кожу сразу, цепко, как мокрая простыня. Иней снова начал серебриться на металлических пряжках рюкзаков.

Свет от фонаря «Летучая мышь», теперь единственный, казался ярче, желтее. Он выхватывал из сгущающегося мрака заиндевевшие бекеши, синие, влажные стены, сгорбленную, неподвижную фигуру радиста. Соколов замер. Его палец застыл на верньере. Он не дышал. Потом очень медленно начал поворачивать ручку обратно, на один миллиметр, не больше. Его брови, покрытые инеем, поползли вверх. Он услышал что-то. Не тот сигнал, который искал. Еще что-то.

Петров, стоя в двух шагах, видел, как изменилось лицо Вихря. Как напряглись скуловые мышцы, втянулись щеки. Радист прижал наушник плотнее к уху, склонил голову набок в нелепой, птичьей позе, будто пытался расслышать шепот сквозь толстую ледяную стену. Бледность его кожи в синем отраженном свете стала фарфоровой, почти прозрачной. На виске вздулась и