Ледяные волки - Александр Александрович Тамоников

— Вихрь! Пеленг! — Голос Петрова прорвался сквозь грохот. Не крик, а сдавленная, властная команда, вырвавшаяся маревом пара.

Соколов, пригнувшись за нартой, уже крутил ручку настройки «Севера-бис». Он не включал передатчик. Он приложил один наушник к уху, отключив внешний мир. Его лицо под капюшоном было напряжено, глаза закрыты. Он слушал эфир. Его задача — запеленговать любой радиосигнал, шифрованную передачу, даже помехи на определенной частоте.

— Ничего! — крикнул он, его голос на высокой ноте сорвался от напряжения. — Эфир чист! Никаких передач!

Волков встал на колено, приготовился к рывку к следующему укрытию — огромной скатившейся с тороса глыбе. Но движение заметил справа. Второй немец, тот, что с рацией или ящиком, пытался отползти, укрыться за выступом. Он тащил за собой длинную, темную палку — развернутую антенную штангу. Волков всадил в его сторону короткую очередь из ППШ. Пули, пятнадцать штук за полторы секунды, врезались в снег метром левее, подняв султан искрящейся пыли. Немец вжался в землю, исчез.

— Снег! Цель номер один? — крикнул Петров, не меняя позиции.

— Нейтрализована, — донесся сверху ровный голос Ковалевой. — Попадание в корпус. Цель неподвижна, признаков жизни не наблюдается.

— Медведь, дави левый фланг. Короткими. Волков, смещайся по лощине, справа от меня. Обход. Без шума.

Иванов дал еще одну очередь — короткую, из пяти выстрелов. Где-то за торосом послышался звонкий стук — пуля рикошетом ударила по металлу. Возможно, по коробке с лентами. Немецкий пулемет снова замолчал — то ли из-за смены ствола, то ли пулеметчик убит, то ли готовится дать ответ.

Волков рванул с места. Он бежал, пригнувшись, не по глубокому снегу, где проваливался бы по колено, а по твердому насту, где его следы были бы менее заметны, а звук шагов — тише. Его мир сузился до ледяного коридора шириной в два метра. Слева — синяя, испещренная трещинами стена. Справа — такая же. Слух выключил все, кроме возможного шороха, щелчка затвора, скрипа снега под чужим сапогом. В носу стоял едкий запах пороха. Под бекешей, на спине, возник холодный, липкий комок — пот, мгновенно остывший на морозе. Гипотермия[2] начиналась именно так. Он проигнорировал это. Сейчас главное — враг.

Справа, совсем близко, метрах в десяти, послышался сдавленный стон и отчаянное, судорожное шуршание брезента.

Он замер, прижался спиной к ледяной стене. Сердце колотилось, пытаясь вырваться из грудной клетки, стучала кровь в висках. Он заставил себя выдохнуть, считать. Раз. Два. Три. Шум повторился. Ближе. Кто-то тяжело, хрипло дышал, хватая воздух ртом. Слышно было, как этот кто-то пытается что-то сделать — двигается, но не может.

Волков резко шагнул из-за укрытия, ведя ствол ППШ от пояса вверх, уже нажав на спуск на половину хода. Немец был в четырех метрах. Он сидел, прислонившись спиной к торосу, одной рукой вцепившись в живот. Пальцы в черных перчатках были сжаты в кулак, впивались в ткань маскхалата и мундира. Из-под них, через разорванную ткань, сочилась темная, почти черная в этом свете жидкость. Она капала на снег, пачкала его, растекалась лужей диаметром уже с тарелку. Второй рукой он безуспешно пытался поднять свой MP-40. Пальцы скользили по холодному металлу, не могли ухватиться. Автомат лежал у него на коленях, стволом в сторону Волкова.

Лицо у него было очень молодым, почти детским. Щеки обветрены, покрыты струпьями, губы потрескались до крови. Но самое страшное — глаза. Широко открытые, голубые, почти прозрачные от шока и невероятной боли. Они смотрели на Волкова не с ненавистью, не со злобой. С тупым, животным непониманием. Кто этот человек в белом? Откуда он взялся? Почему все так болит?

Немец что-то пробормотал. Не боевая команда. Одно слово, обращенное в никуда, в пустоту:

— Mutter[3]…

Волков нажал на спусковой крючок до конца. Очередь. Короткая, три выстрела. Контрольные. Все три вошли в грудь, чуть левее центра. Тело дернулось, как на виселице, оторвалось от ледяной стены и обмякло, сползло на бок. MP-40 выпал из ослабевших пальцев с глухим, мягким стуком в снег.

— Левый фланг очищен! — крикнул Волков. Его собственный голос прозвучал хрипло, непривычно громко в наступившей вдруг тишине. Он сделал шаг назад, прислонился ко льду. Дышал ртом, глубоко, и каждый вдох обжигал легкие холодом. Пот на спине леденил кожу.

Пулемет MG-42 молчал. Петров и Иванов, двигаясь перебежками, уже подходили к месту, откуда велся огонь. Ковалева оставалась наверху и теперь осматривала дальние подступы, ствол ее винтовки двигался на несколько градусов влево-вправо.

За грядой торосов была позиция. Небольшая площадка, утоптанная сапогами. Валялись стреляные гильзы 7.92-мм, еще теплые, почти горячие на ощупь — Волков потрогал одну ботинком. Сам пулемет лежал, опрокинутый на бок, сошками вверх. Длинный перфорированный кожух ствола был покрыт инеем. Рядом — сменный ствол в теплоизоляционном чехле из асбестовой ткани и пустая металлическая коробка от ленты. Немец-пулеметчик был мертв. Ивановская очередь накрыла его. Он лежал на спине, лицом в низкое свинцовое небо. Глаза остекленевшие, широко открытые. На шинели и маскхалате — несколько темных, мокрых дыр.

— Сами напросились, — тихо, без эмоций, сказал Иванов, осматривая позицию. Дышал он тяжело, пар из-под его маски вырывался частыми клубами. — Встали на открытую площадку. Пренебрегли маскировкой. Дали длинную очередь — себя выдали.

— Не ждали, что здесь есть снайпер, — так же тихо ответил Петров. Он уже обыскивал первого убитого, того, что с планшетом. Вытащил карту, сложенную в несколько раз, блокнот в прорезиненной кожаной обложке, компас. — Считали, что гонят какую-то группу метеорологов или заблудившийся патруль. Обычная зачистка.

— Здесь! — снова крикнул Соколов от нарты. Его голос звучал иначе — не с тревогой, а с азартом, холодным интересом открытия.

Все, кроме Ковалевой, которая оставалась наверху дозорной, подошли к нему. Соколов стоял у нарты, указывая в сторону, противоположную месту боя. Метрах в тридцати, у самого подножия огромного, почерневшего от времени айсберга, лежал темный предмет — ранец.

Они подошли осторожно, Петров и Волков с готовым оружием, стволами вперед. Ранец был немецкий, образцовый, из толстого брезента цвета фельдграу[4]. Он был порван, судя по всему, осколком льда или рикошетом — дыра размером с ладонь зияла сбоку. Из нее вывалилось содержимое. Банки с надписью «Schweinefleisch mit Bohnen»[5], плитки шоколада в темной фольге, индивидуальные перевязочные пакеты в желтой бумаге, чистые портянки, сверток с сухарями. И одна вещь, заставившая всех на секунду замереть. Маленькое, почерневшее от времени, пота и рук, деревянное распятие на тонкой железной цепочке. Солдатский талисман. Оно лежало на ослепительно-белом, нетронутом снегу, и эта чернота на белизне была кричащей, как ругательство, как признание