Ледяные волки - Александр Александрович Тамоников

«Хаазе», личное оружие — пистолет «парабеллум». Направление движения — с северо-востока на юго-запад, поперек нашего маршрута. Свежесть следа — от двенадцати до восемнадцати часов. Цель неизвестна, но он прошел в непосредственной близости от нашей первой точки назначения — «Беты». Варианты действий.

Он сделал короткую паузу, давая сжатой информации осесть в сознании каждого.

— Первый: игнорируем след, продолжаем движение к «Бете» по первоначальному плану. Риск — наткнуться на засаду, если там уже кто-то есть, или быть обнаруженными первыми, потерять инициативу. Второй: меняем точку первичного сбора, идем к запасной — «Гамме». Потеря времени — минимум шесть часов форсированного марша, но сохраняем фактор скрытности. Третий: активная разведка. Выясняем кто, куда и зачем, прежде чем принимать решение. Высказывайтесь.

— Центр в курсе нашего точного, текущего маршрута? — первым спросил Соколов. В его голосе не было тревоги, была потребность в точных данных для построения логистической модели.

— Нет, — честно ответил Петров. — Первый плановый сеанс связи только через три с лишним часа и только в том случае, если мы выйдем на точку «Бета» и развернем рацию. Сейчас мы в информационном вакууме. Решение принимаем здесь, на месте, на основании доступных данных… Медведь?

Старшина вытер рукавицей намерзший иней над прорезью для глаз, его движение было грубоватым, но точным.

— Идти к «Бете», товарищ майор. Но не в лоб, как на параде. Обложить точку по всем правилам, скрытно, с трех сторон. Прочесать периметр, проверить все подходы. Если пусто — занимаем, это наш дом, наша база. Если там кто-то есть… — Он хмыкнул, коротко, сухо. — Значит, будет кому вопросы задать. И патроны заодно проверим.

— Снег?

Снайпер не отрывала взгляда от своего сектора наблюдения, ее ответ прозвучал плоским, лишенным эмоций тоном, будто доклад метеостанции:

— След идет строго с наветренной стороны. Если они были дозорными или связными, то их база, лагерь или точка выхода должны находиться там. — Легкое, едва заметное движение головы в сторону северо-востока. — Идти по их следу — значит, с высокой вероятностью вести их прямо к нам, если они решат вернуться по своим же меткам. Риск встречи в невыгодных для нас условиях. Поддержку вызывать некому.

— Тундра?

Лейтенант-следопыт смотрел прямо на Петрова, его глаза в тени капюшона сузились, будто он до сих пор видел перед собой тот след, читал его как открытую книгу.

— Следы не прямые, как стрела, товарищ майор. Они петляют. Сначала уклон вправо, метров на двадцать, потом плавный разворот и обратно влево, к основному направлению. Они либо заблудились в этой снежной мути, когда видимость упала, либо искали что-то конкретное — ориентир, проход в торосах, свою же старую метку. «Бету» они могли просто пересечь по диагонали, даже не заметив ее, если она хорошо замаскирована под естественный рельеф. Могу проверить. Дайте мне час. Пройду по следу на пятьсот метров, не больше. Оценю обстановку, наличие побочных следов, признаков стоянки, лагеря — и вернусь с докладом. Если через час десять минут меня не будет — считайте, что я влип.

Он не просил разрешения. Он предлагал решение. Петров оценивал его взглядом, считывая не слова, а состояние: Волков не горячий юнец. Спокоен, точен, как инструмент, знает меру. Чувствует след так, как скульптор чувствует глину.

— Справишься? — спросил Петров, глядя ему прямо в глаза, туда, где в прорези маски должны были быть зрачки. — Один. В этой абсолютной, непроглядной темноте. С чужим, с высокой вероятностью — вражеским следом.

— Был полугодовой курс специальной подготовки школы диверсантов-разведчиков Северного флота по следопытству в условиях Заполярья. Имею практический опыт в Карелии и под Мурманском, в тылу у финнов. Справлюсь, — ответил Волков без тени хвастовства или обиды.

— Принято, — кивнул Петров. — Волков уходит на разведку. Ограничения: расстояние — не более пятисот метров по прямой от этой точки или до первого явного признака лагеря, базы, присутствия группы. Основная задача — оценка и наблюдение, а не контакт. Любой контакт, даже визуальный, если тебя не заметили — немедленный отход по своему следу обратно, без геройства. Возврат ровно через час к этому торосу. Если через час десять минут тебя нет — считаем ситуацию чрезвычайной и действуем по обстановке. Мы ждем здесь, в укрытии, в режиме полной скрытности. Снег — основное наблюдение, сектора северо-восток и юго-запад, особое внимание — направлению, откуда идет след. Тундра — охрана нарты и Вихря, готовность к силовому прикрытию, оружие держать под рукой. Вихрь — подготовь рацию к возможному экстренному сеансу связи, проверь целостность батарей, контакты, но ни в коем случае не выходи в эфир без моего приказа. Только пассивное прослушивание на частоте «Зенит», вдруг там что-то есть. Я — со Снегом, дублирую наблюдение и контролирую время. Вопросы?

Молчание. Принцип «Пятерки» сработал: в условиях нештатного сценария каждый мгновенно получил свою задачу в рамках общей миссии, сохраняя общую структуру и боеспособность.

— По исполнению. Тундра — удачи.

Лейтенант перекинул карабин на длинном ремне за спину, чтобы не мешал ползти, проверил свободный ход клинка ножа НР-40 в ножнах на поясе, потрогал рукоять ракетницы, закрепленной на разгрузке. Коротко, почти незаметно кивнул — и развернулся. Несколько бесшумных, скользящих шагов — и его белая, призрачная фигура растворилась в серой, колышущейся пелене снежной дымки, двинувшись вдоль той зыбкой, предательской линии на снегу.

Петров поднялся к Ковалевой, укладываясь в снег рядом с ней, соблюдая дистанцию в полтора метра, чтобы не создавать единую цель для возможного снайпера. Она уже лежала в идеальной, выверенной до миллиметра позе стрелка-наблюдателя: тело расслаблено, но собрано, словно пружина, готовая распрямиться в любой момент, щека лишь касается гребня приклада, левый глаз прищурен у окуляра прицела ПУ, правый открыт для контроля периферии. Дышала она ровно, животом, почти бесшумно, пар из-под маски выходил тонкой, почти невидимой струйкой, тут же уносимой ветром.

— Видимость? — Его вопрос прозвучал шепотом на выдохе, сливаясь с шумом ветра.

— Двести, двести пятьдесят метров до полной потери контраста. — Ее ответ был таким же тихим, монотонным. — Потом все сливается в однородное серое молоко. Движения в секторе нет. Только снежная пыль и ветер.

— Хорошо. Контролируй сектор от нуля до ста двадцати градусов. Особое внимание — северо-востоку. Я возьму остальное, от ста двадцати до двухсот семидесяти.

— Есть.

Он достал из-под парки тяжелый, холодный на ощупь бинокль Б-6, приник к окулярам. Мир расплылся, затем, после подстройки диоптрий, появилась резкость, но резкость эта была обманчива. Серое на сером. Бесконечные снежные дюны, наметанные ветром, темные, угрожающие гребни торосов, похожие на окаменевшие волны шторма, однообразная рябь на снегу, поднятая поземкой. Ничего. Ни движения, ни тени, ни звука, кроме воя ветра. Тишина. Но не беззвучная — давящая, густая, вязкая тишина, состоящая