Ледяные волки - Александр Александрович Тамоников

Глава 3

Неподалеку от архипелага Земля Франца-Иосифа. 18 августа 1943 года. 01:30

Тишина в торпедном отсеке была особой породы — не пустой, а наполненной сдавленным дыханием пяти человек, гулом работающих на пределе механизмов и тем подспудным, въедливым скрежетом, с которым корпус лодки терся о кромку пакового льда. Петров стоял у раскрытой крышки аппарата номер три, положив ладонь в шерстяной перчатке на холодный металл. Сквозь многослойную защиту он все равно чувствовал вибрацию — глубокую, идущую от электродвигателей, и высокую, почти звенящую, от ледового трения. Его часы показывали 01:28. Двое суток подводного перехода, из них почти сутки под ледовым полем, в режиме полной скрытности, когда каждый всплеск винта мог быть запеленгован. И вот — финишная прямая.

Толчок, которого он ждал, был не сверху, как ожидалось, а сбоку — длинный, скользящий удар о борт, словно гигантская рыба задела корпус, а за ним — протяжный, мучительный скрежет, от которого заныли зубы. Давление в ушах резко упало, перепонки заложило.

Люк в переборке откинулся, и в отсек втиснулся старпом. Его бушлат, несмотря на холод, блестел от конденсата, лицо под бескозыркой было серым от недосыпа.

— Командир передает: всплыли в полынье. Ветер двенадцать метров, порывами до пятнадцати. Лед крепкий, визуально — старый припай. Готовность к высадке — пять минут. Ваша очередь, товарищ майор. С Богом.

— Группа.

Петров повернулся, не повышая голоса. Четыре пары глаз, привыкшие к полумраку отсека, поймали его взгляд, лица в отсветах тусклой лампочки казались вырезанными из кости.

— Порядок выгрузки. Тундра — со щупом первый на лед. Проверка льда на три метра от кромки, особое внимание — нависающим карнизам. Медведь и Вихрь — вынос нарты и груза из люка три на палубу. Снег — на мостик, наблюдение круговое, доклад каждые две минуты. Я — общий контроль и координация с рубкой. Временное окно от открытия люка до погружения лодки — пятнадцать минут, ни секундой больше. Исходная точка — здесь, у левого борта. Конечная точка первого перехода — торос в километре к северу, по азимуту триста двадцать пять. Вопросы?

Вопросов не было. Схему они прокручивали в головах все трое суток перехода, мысленно проигрывая каждое движение, каждую возможную нештатную ситуацию.

Люк рубки отдраили с резким, рвущим барабанные перепонки шипением стравливаемого воздуха. В проем хлынул не просто ветер — стена ледяных игл, врезающаяся в лицо, в грудь, заставляющая невольно зажмуриться. А следом за ветром пришел запах. Морозной соли, раздавленного льдом планктона — сладковато-гнилостная нота, и под ней — абсолютная, стерильная пустота, пахнущая холодом. Арктика.

Петров, первым выбравшись на обледеневший мостик, на несколько секунд замер, давая глазам привыкнуть к темноте. Внизу, у самого борта, чернела неправильной формы полынья, окаймленная грядой битого, смерзшегося льда. Вода была густо-черной, маслянистой, и на ее вздыбленной ветром поверхности плясали бледно-зеленые, призрачные огоньки — гниющая органика, раздавленная корпусом, светилась в последний раз, отдавая остатки жизни. Свечение. Демаскировка. Надо уходить вглубь как можно скорее.

Волков, не дожидаясь команды, уже соскальзывал по обледеневшему, почти вертикальному борту, держа в руках разобранный трехметровый щуп. На льду он присел, с легким щелчком защелкнул латунные муфты, превратив две половинки в единый жесткий прут. И сразу, пригнувшись, начал методично, как шагомер, пробивать снежную целину перед собой. Раз. Глухой удар о лед. Два. Три. От кромки черной воды — строго на три метра, сектор за сектором. Его белая фигура, освещенная лишь призрачным сиянием полыньи, почти сразу растворилась в снежной мути, осталась лишь темная вертикаль карабина на спине и ритмичное движение руки.

— Толщина льда от пятидесяти сантиметров, сплошной припай, без полостей и трещин! — Его голос, приглушенный ветром, донесся до мостика удивительно четко. — Трещин в радиусе двадцати метров не обнаружено! Грузить можно!

Петров кивнул, таким образом давая отмашку Иванову и Соколову, уже стоявшим у открытого торпедного аппарата.

Работа закипела с той молчаливой, выверенной яростью, что отличает профессионалов от просто обученных. Иванов и Соколов, упершись ногами в стальные рымы палубы, вытащили из черной пасти аппарата номер три сначала раму нарты-волокуши — дюралевые трубы, обтянутые обледеневшим брезентом, потом поперечины, потом свернутое в тугой рулон полотнище. Все было помечено белой масляной краской: «БУРАН-1», «БК», «РАЦИЯ». Спустили на лед, стараясь не грохнуть, но ледяной настил все равно отозвался глухим, неприятным стуком. Волков, закончив проверку, подскочил, подхватил конструкцию и, пригнувшись, оттащил на десять метров от опасной черной кромки, уткнув полозья в снежный надув, чтобы ветром не снесло обратно.

Потом пошли тюки. Десять штук. Каждый — килограммов по двадцать — двадцать пять. Всего двести пятьдесят килограммов. По списку, выученному наизусть, каждый знал свой груз, свой вес, свою ответственность.

Иванов, кряхтя от натуги, выволакивал ящики с патронами — два цинка, туго набитые, звякающие при каждом движении. За ними — диск к ручному пулемету ДП-27 в брезентовом чехле, промасленном и жестком от холода. И отдельно — деревянный ящик с шашками тротила по четыреста граммов, обвязанный бечевой с вощеными концами.

Соколов бережно, словно живое существо, принимал от Иванова рацию «Север-бис» в тяжеленном деревянном термокейсе, обшитом войлоком и брезентом. За ней — отдельный оцинкованный ящик с сухими батареями БАС-60, тремя комплектами, каждый из которых весил почти пуд. И плоский, похожий на пенал ящик с шифровальными блокнотами и карандашами «Полиграф», обернутыми в вощеную бумагу.

Петров взял на себя два ящика с патронами калибра 7,62 на 25 миллиметров для ППШ и ППС — цинки были чуть легче винтовочных, но все равно заставляли мышцы спины напрягаться до боли. И отдельно, в брезентовом подсумке на поясе, ракетницу СПШ с набором из десяти сигнальных ракет в картонном тубусе.

Волков после проверки льда включился в общую цепочку, помогая с самыми тяжелыми ящиками. Лыжи и палки — пять пар широких армейских лыж с жесткими тросиковыми креплениями и пять пар палок с увеличенными кольцами — уже лежали в длинных брезентовых чехлах на нарте, вынесенные Ивановым еще до того, как Волков спустился на лед. Так было оговорено в схеме: следопыт не должен быть перегружен, ему нужна свобода маневра.

Ковалева с мостика не двигалась. Она припала к треноге зрительной трубы, ее белая, заиндевевшая фигура полностью слилась с очертаниями рубки. Только легкое, плавное движение трубы — сектор за сектором, методичный осмотр горизонта, который был не линией, а сгущающейся серой пеленой. Каждые две минуты она негромко, но четко докладывала:

— Сектор чист. Движения нет. Видимость без изменений.

Петров взял свой первый ящик за металлические, обледеневшие ручки. Даже сквозь двойную защиту — грубую меховую рукавицу и тонкую