Ледяные волки - Александр Александрович Тамоников

Примкнул магазин. Дернул затвор — патрон вошел в патронник. Спустил курок вхолостую — боек щелкнул сухо, четко. Поставил на предохранитель. Потом достал нож. НР-40, черненый, с деревянной рукоятью. Провел пальцем вдоль лезвия — не зазубрилось ли за последние сутки. Лезвие было чистым, острым, готовым решить чью-нибудь судьбу тихо и без лишнего шума. Он посмотрел на свою лыжную палку, прислоненную к стене. Металлическое кольцо, предохраняющее от провала в снег, было погнуто после вчерашнего перехода. Волков взял плоскогубцы из ремонтного набора, аккуратно выправил геометрию. Не идеально, но функционально.

Ковалева отошла в дальний угол грота, туда, где ледяная стена давала естественный свет — синий, холодный, идеальный для тонкой работы. Она сняла винтовку с плеча, положила на расстеленный маскировочный халат.

Мосина образца 1891/30. Снайперская. Прицел ПУ — компактный, с четырехкратным увеличением, без лишнего блеска.

Она не проверяла оружие. Она разговаривала с ним. Сначала — ствол. Она протерла его изнутри ветошью, намотанной на шомпол. Ткань вышла чистой — ни нагара, ни влаги. Мороз консервировал металл, делал его хрупким, но чистым.

Потом — затвор. Она вынула его одним отработанным движением, разобрала на составные части: стебель, боевая личинка, выбрасыватель, курок. Каждую деталь осмотрела отдельно. На выбрасывателе — микроскопический заусенец, незаметный глазу, но ощутимый подушечкой пальца. Она достала мелкозернистый брусок из сумки, тремя осторожными движениями сняла заусенец. Сдула металлическую пыль. Собрала затвор. Смазала тонким слоем морозостойкой смазки — не густо, чтобы не застывала, но достаточно, чтобы металл не схватывался на морозе.

Прицел. Она протерла линзы замшей — сначала объектив, потом окуляр. Проверила крепление. Сделала три пробных вдоха-выдоха, поймала мушку в прорези целика. Идеально.

Соколов не проверял радиостанцию. Он знал ее состояние с точностью до десятой доли вольта. Он сидел, прижавшись спиной к ледяной стене, и слушал эфир. Не в поиске — в режиме дежурства. «Север-бис» работала на прием, стрелка амперметра чуть подрагивала в такт проходящим через лампы импульсам.

Батареи — три комплекта под одеждой на шерстяном ремне. Один — в работе. Два — запас. Этого хватит на восемь часов непрерывной передачи или на двадцать часов дежурного приема. Он проверил антенну. Волков натянул проволочную нить под потолком грота, закрепил на ледяных выступах. На марше он понесет направленную антенну-луч — легкую, компактную, с дальностью до тридцати километров в условиях открытой местности.

Шифровальный блокнот — во внутреннем кармане, под фуфайкой, у самого тела. Бумага теплая, эластичная, не ломается на сгибах. Химический карандаш — в специальном гнезде на ремне. Он закрыл глаза. В наушнике шипела статика. Голос пустоты.

Петров закончил с картой, сложил ее в планшет. Достал свой ППШ. Он не разбирал оружие — оно было в порядке. Просто проверил магазин, дослал патрон, поставил на предохранитель. Повесил на плечо.

Потом подошел к пленному. Фрич лежал, не меняя позы. Его дыхание стало ровнее — организм приспособился к боли, вошел в режим экономии ресурсов. Глаза закрыты. Ресницы, светлые, почти белые, слипались от испарины.

Петров опустился на корточки. Проверил путы — сыромятный ремень врезался в запястья, но кровообращение не нарушено. Ноги связаны в щиколотках, узел двойной, контрольный. Он достал из кармана плитку гвардейского шоколада, разломил пополам. Положил одну половину у самого лица пленного, на край одеяла.

— Это не милосердие, — сказал он тихо, так чтобы слышал только Фрич. — Это соглашение. Если выживешь — дашь показания в штабе. Если нет — калории достанутся чайкам.

Немец не открыл глаз. Но пальцы, скрученные за спиной, чуть заметно дернулись. Он слышал.

Петров поднялся.

— Готовность — пять минут.

В 15:31 группа «Буран» покинула грот.

Первым шел Волков. Его лыжи скользили почти беззвучно, палки вонзались в снег под идеальным углом, не оставляя лишних следов. За ним, в десяти метрах, — Петров. Потом Соколов, с радиостанцией за спиной и антенной-катушкой на поясе. Потом Ковалева, винтовка за плечом, голова повернута на двести семьдесят градусов, контролирующая тыл. Замыкающим в группе был Иванов. Его ДП-27 лежал на сгибе локтя, готовый к бою за три секунды.

Грот остался позади. Синий свет схлопнулся в точку, потом исчез совсем. Впереди было только белое плато, уходящее в бесконечность.

Прошел час движения, плато оставалось таким же белым и пустым.

Волков неожиданно поднял руку.

Цепочка замерла. Пять фигур в белых маскхалатах растворились в снежной пелене, припали ко льду, слились с рельефом. Только стволы оружия, прикрытые белой изолентой и бинтами, выдавали присутствие человека.

Пять с половиной километров от грота. Треть пути до цели.

Волков лежал впереди всех, вдавленный в неглубокую ложбину. Он сдвинул очки-консервы на лоб, прищурился, осматривая горизонт. Пальцы правой руки, оголенные под рукавицей, прижаты к замерзшей земле.

Семь секунд. Десять. Пятнадцать.

— Гул, — сказал он одними губами. — Механический. Низкие обороты.

Пауза. Пальцы сильнее вдавились в лед, ловя вибрацию костяшками, суставами, ногтями.

— Три источника. Идут клином.

Петров по-пластунски передвинулся ближе к Волкову: локти, бедра, носки — полный контакт с поверхностью. Остановился в полуметре, развернул карту, прижал ее ко льду предплечьем. Затем обернулся к группе. Жест — короткий, рубленый: «Рассредоточиться. Залечь. Без команды не стрелять».

Иванов ушел вправо к нагромождению торосов. Его массивная фигура двигалась бесшумно, ДП-27 лежал на сгибе локтя, сошки сложены. Он нашел естественное углубление между двумя ледяными глыбами, вдавился в снег, развернул пулемет веером на северо-восток.

Ковалева исчезла. Только винтовка мелькнула темной полосой — и через пять секунд даже опытный глаз не нашел бы ее среди хаоса торосов и снежных надувов.

Соколов отполз назад, прижимая обеими руками рацию к груди. Нашел ледяной надув метровой высоты, вжался в него спиной, пристроил «Север-бис» на коленях. Антенну не поднимал — только подключил наушник, оголил ухо, сдвинув шапку. Эфир молчал.

Волков остался в ложбине. Петров — справа от него, за небольшим холмом.

— Лежим, — произнес он одними губами. — Не дышим. Пропускаем.

Тени проступили из метели не сразу.

Сначала — дрожание воздуха. Морозная дымка над работающими двигателями, едва заметное марево в пятистах метрах. Потом — изменение звука: ровный гул разорвался на три отдельных голоса, каждый со своим тоном. Басовитый, урчащий — у мотоцикла. Более высокий, с присвистом — у аэросаней. И низкий, ровный — у командирской машины.

И только потом появились силуэты.

Первый — мотоцикл с лыжей и гусеницей. BMW R75. Машина шла ровно, уверенно, водитель вел ее сидя вполоборота, осматривая местность слева. Пассажир, развернутый спиной вперед,