Ледяные волки - Александр Александрович Тамоников

на пассажирском сиденье разбитого мотоцикла сидел Петров. Его ППШ лежал на коленях, стволом вправо, палец на спусковой скобе. Взгляд внимательно осматривал горизонт: сектор за сектором, десять градусов, пауза, еще десять.

Во второй машине Иванов следил за буксируемой третьей. Ручка газа — ровно, без рывков. Трос натянут, но не внатяг.

В кузове головного мотоцикла на расстеленных маскхалатах, примотанный ремнями к бортам, лежал Соколов. Ковалева сидела рядом, придерживая его голову от тряски, контролируя пульс на запястье.

Снегоходы уходили в метель. Впереди в пяти с половиной километрах ждал грот, связанный немец и карта с нанесенной на ней целью..

Ветер завывал, заметая следы.

Глава 8

Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Грот. 19 августа 1943 года. 20:00

Липкий холод продирался сквозь шерсть бекеши и прилипал к спине, где пот от марш-броска обратно в грот остыл и превратился в ледяную корку. Два часа назад они на трофейных снегоходах ворвались в грот, волоча на буксире третью, поврежденную машину. Два с половиной часа назад Ковалева развернула полевой госпиталь на ледяном полу, разложила инструменты, вскрыла последний пакет с сульфидином.

Теперь Соколов лежал на самодельных носилках, укрытый двумя маскхалатами и трофейным немецким одеялом. Ковалева закончила операцию сорок минут назад: извлекла пулю, обработала рану, наложила швы шелковой нитью. Обезболивающее сделало свое дело — радист спал тяжелым сном. Пульс нитевидный, но ровный. Кровь больше не шла.

Петров сидел на свернутой палатке, расстелив вощеную карту на ровном ледяном выступе. Свет примуса отбрасывал пляшущие тени на синие своды — единственный островок желтого в подземном царстве синевы. Йодоформ резал ноздри, перебивая сладковатый дух горелой солярки с одежды Волкова и Иванова. И под всем этим — медный привкус крови, все еще висящий в воздухе после двух часов работы Ковалевой.

В углу грота, у самого входа, громоздились трофеи. Иванов стащил их в одну кучу, чтобы разобрать позже.

Перед Петровым лежал раскрытый блокнот Соколова. На странице, промокшей от талого снега, столбиком стояли цифры: два азимута, время, оценка силы сигнала. Первый пеленг — 08:30. Второй — 14:00. Радист успел записать их до того, как пуля разорвала ему ногу. Азимуты, выведенные химическим карандашом, расплывались от влаги, но читались: 275 и 312 градусов. Примерная дистанция по силе — десять и восемь километров. Рядом с блокнотом лежали трофейные карты. Иванов вытащил их из командирского планшета убитого обер-ефрейтора. Немецкие, детальные, с пометками на полях. Петров бегло просмотрел их перед тем, как начать расчеты: квадраты их района были размечены, но сам грот не обозначен. Противник знал о них в общем, но не в деталях. Хотя бы это неплохо.

— Буран… — Голос Соколова был не громче шелеста бумаги. Хриплый, на грани срыва. Голос человека, прошедшего через полевую хирургию под обезболивающим.

Петров поднял взгляд, почувствовал, как хрустнули позвонки в шее от долгой неподвижности.

Радист лежал на разложенных маскхалатах, лицо под шапкой и маской землисто-серое. Ковалева сидела рядом, ее пальцы в тонких хирургических перчатках сжимали его запястье. Второй рукой она проверяла повязку на правой голени — не кровоточит ли. Глубокая рваная рана, разорвавшая мышцы, но, по счастью, не задевшая кость. Ковалева сшила ее шелковыми нитями, обработала сульфидином. Белый бинт ниже колена уже пропитался алым — кричаще яркое пятно на фоне всеобщей монохромности.

— Говори, Вихрь. — Петров отложил карандаш «Полиграф». Колпачок из гильзы лежал рядом.

Соколов зажмурился. Дыхание поверхностное, со свистом на вдохе — побочное действие обезболивающего.

— Пеленг… третий… двадцать… ноль-ноль… — Он диктовал шепотом. Губы синие, обветренные.

— Азимут… 43 градуса. Дистанция… пять… пять километров. Сила… максимум. Стационарный… источник. Мощный.

Голос оборвался. Соколов закашлялся — короткими, хриплыми спазмами, от которых тело дергалось на маскхалатах. Ковалева прижала его плечи, не давая сместить повязку.

Петров записывал. Карандаш 2Т скрипел по вощеной бумаге. 20:00. Азимут 43. Дистанция около 5 километров. Сигнал максимальной мощности. Он не переспрашивал.

Ковалева, не отрывая взгляда от лица Соколова, кивнула: пульс нитевидный, но есть, сознание держится на грани. Уголки ее глаз, не защищенные очками, стянуло в мелкую сетку морщин — два часа у операционного стола из маскхалатов давали о себе знать.

— Все.

Она достала из сумки шприц-тюбик с обезболивающим, продезинфицировала спиртом участок кожи на плече. Игла вошла мягко.

— Доза половинная, чтобы не убить дыхание.

Соколов выдохнул. Напряжение спало с лица, черты расплылись. Только пар от дыхания, слабый и прерывистый, свидетельствовал, что он еще жив.

Петров кивнул. Взял офицерскую линейку — стальную, с миллиметровыми делениями, отогретую в рукавице. Металл все равно отдавал холодом сквозь шерсть. Он развернул карту 1:100 000 шире, прижал края планшетом. От условной точки грота он отложил первый азимут из блокнота Соколова — 275 градусов. Линейка легла с тихим шелестом. Петров провел линию тонким, едва заметным штрихом. Длинную, уходящую на северо-запад, через квадраты с отметками глубин и обозначениями ледниковых трещин. Вторая линия — 312 градусов — шла почти параллельно, но со смещением в тридцать семь градусов, расходясь веером. Две черточки на огромном белом пространстве карты.

Петров открыл свой вощеный блокнот, нашел страницу с выпиской из сводки Гидрографии Северного флота, сделанной еще в Мурманске. Квадрат 17-Б. Магнитное склонение: минус 12 градусов. Поправка на годовой дрейф: +0,5. Итого: минус 11,5 градуса.

Он взял транспортир. Аккуратно, чтобы не порвать бумагу, повернул линейку на одиннадцать с половиной градусов против часовой стрелки для каждой линии. Поправка съедала почти целый градус. На дистанции в десять километров — это смещение почти на двести метров. На карте масштаба 1:100 000 — два миллиметра. Он сдвинул линейку, провел новые линии — тонкие, пунктирные, рядом со старыми. Реальность скорректирована.

Третий вектор. Тот, что только что продиктовал Соколов. 43 градуса.

Петров совместил ноль линейки с точкой. Заледеневший палец в варежке скользнул по делениям. Он нашел сорок три. Минус одиннадцать с половиной. Получилось тридцать один с половиной. Он провел линию. Короткую, уверенную, в сторону восточного склона ледникового купола, отмеченного изогипсами[8] с шагом в двадцать метров.

Три черных луча сошлись не в точке. Они образовали небольшой треугольник со сторонами примерно в сантиметр. На карте это означало район размером километр на полтора. Но пеленг — не точный луч, а сектор. Ширина сектора зависит от качества приема, рельефа, помех.

Петров взял циркуль. Раздвинул ножки на пять миллиметров — погрешность в пятьсот метров на местности по каждому вектору. Поставил иглу на пересечение линий, провел первую дугу. Переставил на другую точку пересечения — вторую. Третью. На карте появилось ромбовидное пятно. Вытянутое с северо-запада на юго-восток. Длина — около трех километров.