Ледяные волки - Александр Александрович Тамоников

силуэт шире, грузнее. Никаких жестов, никаких сигналов, никаких прощальных взмахов. Петров просто поднял руку в толстой рукавице, показал направление — четко на юго-запад, туда, где звездный купол чуть темнее. Волков, не оглядываясь, оттолкнулся палками.

Они поехали. Не быстро. Мерно, в такт, сохраняя дистанцию в пять — семь метров. Звук их движения был мягким, шипящим, похожим на дыхание самой земли. Шш-шш-шш… шш-шш-шш… Ритмичный, как метроном, как отсчет последних секунд покоя. Он удалялся с обманчивой, предательской скоростью. Казалось, вот они, совсем близко, можно докричаться, вернуть. Но уже через тридцать секунд силуэты начали терять четкость, расплываться, сливаясь с причудливыми тенями от снежных дюн и обломков торосов.

Елена не моргала. Она, казалось, впитывала этот уход каждой порой кожи, каждым нервом, каждой клеткой, что еще помнила тепло. Чувствовала, как ледяной камень тоски, тяжелый и острый, встает где-то под ребрами, мешая дышать. Слышала за спиной сдавленный, вздох Соколова — он, приподнявшись на локтях, тоже смотрел в черный прямоугольник, в свою возможную могилу и их единственную надежду.

Шш-шш… шш… ш…

И вот звук пропал. Не затих, не растворился вдалеке — его будто отрезало. Словно гигантские ножницы перерезали последнюю нить, связывающую грот, эту ледяную скорлупу, с внешним миром. Тишина обрушилась обратно, но теперь она была иной — окончательной, завершенной, мертвой.

Там, куда они уехали, над дальним, невидимым краем плато, уже клубилась легкая, перламутровая дымка. Первый, едва уловимый признак поднимающейся с моря метели. Звезды над этим местом померкли, затянутые этой дымкой.

Они ушли. Просто перестали быть здесь. В ее мире остались только холод, раненый товарищ, двенадцать патронов и приказ, от которого стыла кровь. Она отползла от входа обратно в грот. Пространство, еще полчаса назад тесное от вещей и людей, стало вдруг невыносимо огромным, пустым. Пустота давила на плечи, звенела в ушах, заставляла учащенно биться сердце.

Она подошла к своей винтовке, подняла ее. Холодный приклад из орехового дерева уперся в щеку под маской. Запах льняного масла, металла, собственного пота. Палец нащупал спусковой крючок, обхватил его. Она передернула затвор, хотя знала, что патрон уже в патроннике. Просто чтобы услышать звук. Резкий, металлический, живой звук работы механизма — захват, извлечение, досылание. Он гулко, одиноким эхом, отдался в ледяном своде грота, замер и был поглощен тишиной.

Елена Ковалева повернулась и вернулась к выходу. Уселась на перевернутый пустой ящик из-под патронов, спиной к угасающему теплу печки, лицом к наступающей ночи и назревающей метели. Поставила винтовку прикладом на пол, стволом уперев в край каменного проема. Натянула капюшон поверх шапки, подняла меховой воротник. Поджала ноги, обхватив колени руками, прижав к себе ракетницу с двумя зарядами. Ее силуэт окончательно расплылся, потерял человеческие очертания, превратившись в бесформенный белый бугор, в еще один камень у черной дыры входа.

Снаружи, плавно нарастая из тишины, завыл ветер. Сначала одинокий, протяжный гул, потом — с присвистом. Первые острые иглы снега, гонимые порывом, закружились в проеме, зацепились за шершавую ткань ее маскхалата, застыли на металле ствола. Метель, скрывающая следы и хранящая тайны, начинала свой долгий, однотонный вой.

Она не двигалась. Только глаза, узкие щели между намерзающим инеем на ресницах, неподвижно, не мигая, смотрели в ту непроглядную белую мглу, в ту сторону, где растворилась тройка. В руках, в грубых рукавицах с прорезью для указательного пальца, она сжимала ложе винтовки. Крепко. Будто это был не просто инструмент, а якорь. Последний якорь, удерживающий ее, Елену Ковалеву, от того, чтобы самой сорваться с этого ящика и кинуться в ту звенящую пустоту, вдогонку, в неизвестность, лишь бы не оставаться одной в этой ледяной, тихой ловушке с грузом чужой жизни на совести.

Глава 10

Архипелаг Земля Франца-Иосифа. 20 августа 1943 года. 02:00

Снег под лыжами пел. Высокий, стеклянный звук — чистый, звенящий, как треск перемороженной ткани. Минус двадцать пять. Может, двадцать семь. В таком холоде снег не скрипит — он поет. Коротко и резко, предупреждая каждого живого в радиусе километра: кто-то идет.

Тишина вокруг была плотной, осязаемой. После недавнего воя метели — ватная, давящая тишина, в которой собственное дыхание кажется чужим, а стук сердца отдается в висках гулко, как в пустой бочке. Волков привык к этой тишине. Она была его рабочим инструментом, как нож или компас. Он умел слушать ее, умел слышать в ней то, что нужно, и отсекать лишнее.

Он шел первым, прокладывая лыжню. Широкие армейские лыжи — три пары, оставшиеся у группы после того, как две сломались еще на подходе к гроту, — то проваливались в рыхлый наст по колено, заставляя делать лишнее, выматывающее усилие, чтобы выдернуть ногу, то выскальзывали на ветровой наст — твердый, как бетон, скользкий, норовивший увести в сторону. Тогда приходилось ловить равновесие палками, переносить вес, чтобы не рухнуть, не издать лишнего звука, не выругаться от злости.

Палки с большими кольцами увязали в снегу. Он выдергивал их рывком, чувствуя, как работают мышцы спины и плеч. Синхронно: правая палка — левая нога, левая палка — правая нога. Ритм, доведенный до автоматизма за сотни километров учебных маршей по Карельскому перешейку, по Хибинам, по полигонам под Москвой. Там, в тылу, этот ритм казался скучной муштрой. Здесь от него зависела жизнь.

Задняя поверхность бедер и поясница привычно горели огнем. Не боль — просто сигнал тела: работаем, не останавливаемся, не сбавляем темп. Боль придет потом, если доживут. Сейчас ее просто нет. Есть только движение.

Вес за спиной чувствовался каждым шагом. Вещмешок набит под завязку: три полных магазина к ППШ — сто семьдесят один патрон, если считать по девять в снаряженном и один в патроннике, но патрон в патроннике он не держал на морозе — осечка будет; две гранаты РГ-42, обмотанные тряпками, чтобы не гремели; четыреста граммов тротила в шашках по двести — на всякий случай, для фугасов; сухой паек на двое суток — концентрат пшенки, сухари, шпик, плитка шоколада; смена портянок — две пары, шерстяные, запасные; фляга со спиртом, пол-литра, разбавленных до сорока градусов, чтобы пить можно было, не сжечь горло. Всего килограммов двадцать пять, не меньше. Может, двадцать семь.

Иванову тяжелее. У него диск к ДП-27 — три кило чистого веса, плюс запасные патроны россыпью в подсумках, плюс основной запас взрывчатки — два кило тротила плюс мины МПМ, магнитные, тяжелые, в специальном чехле на поясе. Петров взял патроны и ракетницу. Распределили по арифметике Петрова: восемьдесят процентов всего — тройке, остальное — в грот, Соколову с Ковалевой.

Ничего лишнего. Ни