Ледяные волки - Александр Александрович Тамоников

Петров подполз ближе, достал бинокль, прижал окуляры к маске, стараясь не дышать на стекла, чтобы не запотели. Долго смотрел. Водил биноклем слева направо, снизу вверх, изучая каждый метр. Потом убрал бинокль, повернулся к Волкову и Иванову. В его глазах было то, что Волков видел уже не раз: холодный, расчетливый огонь.

Они двинулись дальше. Теперь уже не в полный рост, не на корточках — только по-пластунски, локтями и коленями раздвигая снег, вжимаясь в лед при каждом шорохе. До базы оставалось метров триста, когда Волков почувствовал: что-то не так. Рука в рукавице наткнулась на твердое. Не лед — лед он чувствовал иначе, холодом, скольжением. Это было что-то чужеродное, металлическое, спрятанное под снегом.

Он замер. Сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Медленно, миллиметр за миллиметром, он сгреб снег ладонью. Под снегом лежала круглая, приплюснутая коробка с тремя торчащими штырями, похожими на рожки. Противопехотная мина. Прыгающая, немецкая. Наступишь — выскочит из земли на метр, рванет в поясницу роем стальных шариков. Спастись нельзя.

Волков лежал, не дыша, глядя на эту смерть в пяти сантиметрах от своего лица. Пот выступил на лбу, залил глаза, но смахнуть его значило пошевелиться. А шевелиться нельзя. Рядом могут быть еще мины.

Он медленно, очень медленно, на одних мышцах живота, отполз назад. Пять сантиметров. Десять. Двадцать. Метр.

Повернул голову к Петрову, который замер в десяти метрах позади, и одними губами произнес:

— Мины.

Петров кивнул. Жестом показал: лежать, не двигаться, ждать.

Он подполз к Волкову сам, по-пластунски, огибая подозрительные бугорки. Лег рядом, прижавшись щекой к снегу, и долго смотрел на торчащие из сугроба рожки. Потом перевел взгляд дальше, в сторону базы. Там, в двадцати метрах, угадывались еще два таких же бугорка. А за ними — ровная, чистая полоса до самых построек.

— Проход есть, — прошептал он едва слышно. — Но заминирован. Значит, там, где чисто, — сектор обстрела. Часовой смотрит прямо туда.

Волков кивнул. Логика простая: минное поле прикрывает подходы, а единственный чистый коридор простреливается с помощью пулемета. Классика.

Петров подал знак Иванову. Тот подполз, матерясь про себя, тяжело, но тихо, как медведь по снегу. Лег с другой стороны, увидел мины, присвистнул чуть слышно.

Петров развернул карту, закрывшись полой маскировочного халата, и подсветил на секунду зажигалкой. Палец ткнул в точку.

— Мы здесь. До цели — двести пятьдесят. Минное поле — метров пятьдесят в глубину. Обойти нельзя — там открытый лед, линзы, расстреляют, как в тире. Значит, идем через проход. Но сначала — антенны.

Иванов кивнул и снял вещмешок. Достал тротиловые шашки — четыреста граммов каждая. Две штуки. Рядом — капсюли-детонаторы в металлическом пенале, похожем на большой патрон. Моток огнепроводного шнура, пропитанный составом, чтобы не горел слишком быстро на морозе. Зажигательные трубки в отдельном кармашке.

Он начал готовить накладные заряды. Работал медленно, методично, на ощупь, почти не глядя. Вдавил шашки в тротил, сделал углубление пальцем. Вставил детонатор. Закрепил его шпагатом, примотал к шашке. В детонатор — кусок шнура, сантиметров тридцать. На конце шнура — зажигательная трубка, чтобы чиркнуть и побежать. Движения были экономными, точными, отточенными годами саперной работы. Ни одного лишнего жеста. Ни одного звука.

Петров наблюдал за ним, потом перевел взгляд на базу. Оттуда доносился ровный, низкий гул дизеля — машинное отделение работало. Где-то там, внутри, спали ничего не подозревающие немцы. Спали и видели сны о доме, о близких, о тепле.

— Через три минуты начинаем, — прошептал он, глянув на часы. — Волков, ты первый. Обходишь минное поле по самому краю, там, где мы нашли проход. Выходишь к той стене, к вентиляции. Часового снять тихо. Мы с Ивановым — к антеннам. Как только дашь сигнал — подрываем и заходим.

Иванов закончил с зарядами. Протянул один Петрову, второй оставил себе. Кивнул: готов.

Петров поднял руку с часами. Циферблат светился слабым зеленым светом. 05:24.

— Пошли.

Волков пополз. Медленно, как ледник, как тень, как сама смерть. Перед ним лежало минное поле, за ним — стена, за стеной — цель. А где-то там, в гроте, в тридцати километрах отсюда, умирал Соколов, и каждая секунда сейчас работала против него.

Он полз и считал про себя: раз, два, три, четыре…

Глава 11

Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Объект «Нордлихт», 20 августа 1943 года. 05:00

Мир сжался до метра перед глазами. Снег, лед, темнота. И смерть, спрятанная в каждом подозрительном бугорке. Волков полз, как сейсмограф, каждым нервом, каждым волоском на теле чувствуя поверхность под собой. Левая рука плавно скользит вперед, ощупывает снег. Твердо. Можно переносить вес. Правое колено подтягивается, давит вниз — мягко, без рывка. Снег оседает, но не проваливается. Чисто. Пять сантиметров. Десять. Метр.

Сзади, в десяти метрах, так же медленно полз Петров. За ним — Иванов. Три тени, три сгустка напряжения, растворенные в предрассветной мгле. Волков не слышал их. Только чувствовал — по едва уловимой вибрации льда, по ритму собственного сердца, по тому звериному чутью, которое вырабатывается годами.

Слева, в полуметре, из снега торчал рожок. Черный, заиндевевший, с каплей замерзшего конденсата на острие. Волков замер, вжался в снег, стараясь стать тоньше, ниже, невесомее. Мина S-Mine. Прыгающая. Если задеть усик — вышибет заряд из земли, рванет в метре над поверхностью, нашпигует стальными шариками все живое в радиусе двадцати метров. Спастись нельзя. Он лежал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как время бесконечно растягивается. Пять секунд. Десять. Двадцать.

Рожок остался слева. Он двинулся дальше. Еще метр. Еще. Второй рожок — справа, ближе, в двадцати сантиметрах от локтя. Волков замер на вдохе. Медленно, миллиметр за миллиметром, сместил локоть влево, перенеся вес на предплечье. Снег под рукавом мягко осел, но не хрустнул. Хорошо. Он прополз мимо, чувствуя спиной, как взведенная пружина смерти остается позади.

Так продолжалось вечность. Каждый метр давался ценой нечеловеческого напряжения. Минное поле было узким — метров пятьдесят в глубину, — но эти пятьдесят метров растянулись в бесконечность. Каждый сантиметр приходилось проверять, ощупывать, прощупывать пальцами, прежде чем перенести вес тела. Каждый бугорок мог оказаться миной. Каждая вмятина в снегу — ловушкой.

Руки занемели от холода и напряжения. Пальцы в рукавицах потеряли чувствительность, но продолжали работать на автомате, наработанным годами рефлексом: нажал — проверил — чист — перенес вес. Нажал — проверил — чист — перенес вес. Волков потерял счет времени. Было только движение: вперед,