Ледяные волки - Александр Александрович Тамоников

считал. Не секунды — шаги. Пять шагов в одну сторону. Разворот. Пять шагов обратно. Пауза — три секунды, чтобы оглядеть периметр. И снова. Четкий, механический ритм человека, который делает это уже четвертый час подряд и думает только о том, когда же придет смена. Волков знал этот ритм. Он сам стоял в карауле сотни раз, в учебке, на полигонах, в тылу. Знаешь, что надо смотреть, но холод забирается под шинель, ветер леденит лицо, и мысли о тепле, казарме, сне. И ты пропускаешь момент. Самый важный момент. Этот часовой пропустит его тоже.

Волков перевел взгляд дальше, туда, где за углом казармы угадывался второй пост. Тот патрульный ходил по другому маршруту, вдоль антенного поля. Его цикл был длиннее — семьдесят секунд туда, семьдесят обратно. Они пересекались с этим только один раз за четыре минуты, у двери маяка. Там перекуривали, перебрасывались парой фраз, грели руки. Четыре минуты. Ровно столько, чтобы один человек сделал свое дело и ушел, пока второй греет руки.

Пятый часовой, по данным разведки, должен был быть внутри. У пульта, у рации, у входа в радиоузел. Тот, кто поднимет тревогу, если что-то пойдет не так. Тот, кого придется брать первым, когда они ворвутся внутрь.

Волков посмотрел на часы. 05:59:40. Двадцать секунд до встречи с часовым. Двадцать секунд до того, как белый призрак материализуется из темноты и станет смертью. Он проверил нож в ножнах. Клинок был холодным, гладким, готовым к бою.

Воздух, казалось, стал густым, как кисель. Волков чувствовал это каждой клеткой — как время замедляется, как каждый звук растягивается в бесконечную, низкую ноту. Гул генератора превратился в басовую вибрацию, отдающуюся в костях. Шаги часового — в тяжелые, чугунные удары, от которых содрогалась земля. Собственное сердце колотилось где-то в ушах, заглушая все остальные звуки.

Запахи стали резкими, почти невыносимыми. Солярка — густая, маслянистая, въевшаяся в поры бетона. Озон — острый, электрический, пахнущий грозой. Металл — холодный, ржавый, с примесью машинного масла. И поверх всего — сладковатый, приторный запах крови, еще не пролитой, но уже чувствующейся.

Он видел каждую деталь. Трещину в бетоне у ног часового. Пятно мазута на снегу. Обледеневшие волоски, торчащие из-под шапки немца. Пар от его дыхания, клубящийся в морозном воздухе, оседающий инеем на воротнике. Мир замер. Остановился. Затаил дыхание вместе с ним. И в этой абсолютной, вакуумной тишине Волков сделал шаг. Он поднял руку, сжатую в кулак, — сигнал готовности. Волков, замерший у угла в двадцати метрах, чуть заметно кивнул, не оборачиваясь. Иванов, прижимавший приклад ДП к плечу, качнул стволом: вижу, готов.

Петров перевел взгляд на вход в машинное отделение. Тяжелая, обитая железом дверь, припорошенная инеем. За ней — дежурные, генераторы, смерть для конвоя. Восемь метров открытого пространства. Три секунды бега. Две — на выбивание двери, если не открыта. Пять — на подавление первого сопротивления.

Он прокрутил в голове план действий еще раз. Волков заходит через вентиляцию — у него есть тридцать секунд, чтобы снять часового и подготовить подрыв генераторов. Потом — удар с двух сторон. Если генераторы встанут, база ослепнет за минуту. Радиоумформеры без тока — просто куски металла. Антенны без энергии — мертвые конструкции.

Арифметика сходилась. Риск — в пределах допустимого.

Петров опустил руку. Посмотрел на часы в последний раз. 05:59:55. Пять секунд.

Глава 12

Архипелаг Земля Франца-Иосифа. Грот, 20 августа 1943 года. 07:00

Боль была не точечной, а всеобщей. К правой голени от колена до щиколотки была будто приварена горячая, влажная гиря. Обезболивающее отступало волнами, оставляя после каждой пустоту в висках и мелкую, неконтролируемую дрожь в жевательных мышцах. Младший лейтенант Николай Соколов, Вихрь, приоткрыл глаза. Над ним — сизое, неровное сводчатое небо изо льда, пронизанное трещинами-молниями. Справа, у заснеженного входа, неподвижный силуэт в белом маскировочном халате и с длинным чехлом на плече — Ковалева. Она не просто стояла — она была частью пейзажа, камнем, вросшим в снежный склон, лишь редкий поворот головы выдавал, что это человек. Слева, на ящике из-под патронов, — угловатый темный корпус «Север-бис», похожий на маленький несгораемый шкаф. Провода от него спускались к батарейному отсеку, к груде спальных мешков, к нему.

07:00. Петров, Волков, Иванов должны быть на исходном рубеже. Время кончилось. Пора. Он попытался приподняться на локте. Пронизывающая судорога в ноге, будто заново ломают кость, заставила подавить стон. Дыхание вырвалось густым, клубящимся паром, мгновенно осевшим колючей бахромой инея на шерстяной маске. Он стянул ее с лица, вдыхая. Воздух в гроте был холодным и спертым одновременно, пах снегом, керосином от горелки и сладковатым, тошнотворным запахом гноя из-под бинтов. Глубоко дышать нельзя. Горло схватит. Поверхностно, часто, как учили на курсах выживания в Заполярье. Он начал дышать короткими, рваными циклами, заставляя диафрагму работать.

— Снег. — Его голос прозвучал хрипло, чужим шепотом, который тут же поглотила ледяная акустика пещеры. — Время. Помоги сесть.

Ковалева обернулась, кивнула. Ее лицо в прорези маски было бледным, глаза — темными, внимательными точками. Ни вопроса, ни лишних слов. Она пересекла грот за несколько бесшумных шагов, подсунула под его спину свернутый бушлат, взяла под мышки, помогла перекатиться и упереться спиной в ледяную стену. Каждое смещение, каждый микроскопический сдвиг костей казался в ране пульсирующим, раскаленным шилом. Перед глазами поплыли черные пятна, отливающие багровым цветом. Он зажмурился, переждал волну боли.

— Батареи, — выдохнул он, уже чувствуя, как всепроникающий холод со спины начинает пробивать ватник, телогрейку, фланель нательной рубахи.

Ковалева расстегнула бекешу, не снимая ее. Под ней — толстый свитер. Она засунула руку за пояс, под несколько слоев ткани, и достала два тяжелых цилиндра БАС-60, завернутые в промасленную бумагу. Они были теплыми, почти горячими от тела — она носила их под сердцем последние несколько часов. Положила на ящик. За те несколько секунд, пока ее пальцы в тонких шерстяных перчатках отсоединяли старые, севшие батареи, металл новых корпусов покрылся мгновенной, пушистой изморозью. Щелчок клемм, четкое резьбовое соединение — ее движения были выверены, как у оружейного мастера. Проверка по контрольной лампочке на панели рации — тусклый, но ровный зеленый свет. Жизнь.

Соколов вытащил из внутреннего кармана бекеши свой индивидуальный шифроблокнот в прорезиненной обложке. Страницы смерзлись. Он отогрел их дыханием, разлепил большими, почти негнущимися пальцами в грубых кожаных крагах. Бумага шуршала, как пергамент, угрожая порваться. Он нашел нужную — код «Зенит». Краткий, лаконичный, как приговор: подтверждение идентификации объекта «Гад» по радиопочерку. Координаты базы «Нордлихт», переданные им же вчера, подтверждены визуально группой. Предатель —