Ледяные волки - Александр Александрович Тамоников

Когда его рука наткнулась на что-то твердое, он дернулся было назад, но через секунду понял: это не мина. Это лед. Край замерзшей лужи, вмерзшей в снег. Чисто. Он поднял голову и увидел в двадцати метрах темную массу — стену склада. Ближе. Еще ближе. Сзади донесся едва слышный шорох — Петров и Иванов подтягивались, сохраняя дистанцию. Все живы. Все чисто.

Волков выполз на твердый наст у самого основания бетонной стены и замер, прижимаясь спиной к холодному, шершавому бетону. Сердце колотилось где-то в ушах, дыхание вырывалось короткими, горячими толчками, замерзая на маске ледяной коркой.

Он жив. Они все живы.

Волков глянул на часы, прижимаясь спиной к стене. 05:58. Тридцать четыре минуты ушло на то, чтобы проползти через минное поле. Тридцать четыре минуты, которые могли стать последними.

Теперь главным были лучи. Но прежде чем думать о лучах, нужно было понять, как они будут уходить. Если все пойдет не по плану — а в разведке планы никогда не идут по плану, — им понадобится путь отхода. Не тот, которым пришли. Другой. Неожиданный.

Волков еще в гроте, изучая аэрофотоснимки, сделанные в сорок втором, заметил одну деталь. От машинного отделения к морю тянулась тонкая темная полоска — канава, возможно, естественный сток, возможно, рукотворный дренаж. На снимках она терялась в торосах, но здесь, на местности, ее можно было найти.

Он отполз от стены на метр, туда, где снег лежал глубже, и начал шарить рукой. Левая, правая, левая, правая. Метр за метром, сантиметр за сантиметром. И нашел. Рука провалилась в пустоту. Не в снег — в пустоту. Волков замер, прислушиваясь. Тишина. Он осторожно выгреб снег ладонью. Под ним открылась решетка. Чугунная, старая, с квадратными ячейками сантиметров по десять. Края заросли льдом, но сам лед был хрупким, битым — значит, канава работала, вода текла, не давая замерзнуть насмерть.

Волков приник к решетке, вглядываясь в темноту. Внизу, метрах в двух, чернела вода. Медленное, почти незаметное течение. Запах — сырой, затхлый, с примесью солярки и чего-то еще, химического, острого. Сток шел от базы. От машинного отделения. Оттуда, куда им нужно было попасть. Он оглянулся на Петрова, подозвал жестом. Тот подполз, лег рядом, заглянул в решетку.

— Дренаж, — одними губами прошептал Волков. — Ведет от машинного отделения. Если что — уходить здесь. Вода не замерзла, значит, теплая, значит, идет сброс с генераторов.

Петров кивнул. Оценил ширину решетки. Прикинул, пролезет ли человек с оружием. Пролезет. Если снять вещевые мешки, протолкнуть перед собой — пролезет.

Он сказал Волкову:

— Запомни. Это точка отхода. Если разделимся — встреча здесь, у этого стока. Время ожидания — один час. Не пришли — уходите к точке эвакуации без нас.

Волков кивнул. Запомнил. Вбил в память координаты: от угла стены семь метров на юго-восток, у второго пролета забора, под наледью. Дренаж стал их страховкой. Их запасным выходом из преисподней, если основной вход захлопнется.

Они стояли у стены машинного отделения, прижимаясь к холодному бетону, восстанавливая дыхание после безумного спринта под лучами прожекторов. Сердце колотилось где-то в горле, легкие горели, пот заливал глаза. Но останавливаться было нельзя.

Взгляд Волкова скользнул по стене. Бетон, бетон, бетон. И вдруг — тонкая, едва заметная полоска, тянущаяся от угла к крыше. Кабель. В резиновой оплетке, покрытой инеем, примотанный к стене металлическими скобами через каждый метр.

Он тронул Петрова за плечо, указал на кабель. Петров прищурился, вгляделся. Телефонная линия. Связь постов с казармой, с маяком, с машинным отделением. Если ее перерезать — часовые не смогут вызвать подмогу. Если повезет, не заметят сразу. Если очень повезет, решат, что обрыв из-за мороза, и будут разбираться сами, не поднимая тревоги.

Петров кивнул Волкову: давай.

Волков достал из-за пазухи саперные кусачки. Маленькие, острые, с резиновыми ручками, чтобы не замкнуло, если провод под напряжением. Хотя в телефонной линии напряжения нет, но привычка — вторая натура. Он подполз к стене, где кабель шел пониже, на уровне пояса. Прислушался. Тишина. Только гул генератора, только далекие шаги патрульного где-то за углом. Кусачки сомкнулись на резиновой оплетке. Легкое усилие — и ножи вошли в изоляцию. Еще усилие — хрустнули медные жилы. Кабель перекушен.

Волков замер, ожидая реакции. Если где-то в казарме замигала лампочка, если дежурный взял трубку и не услышал гудка — сейчас начнется. Сейчас высыпят проверять.

Тишина.

Он выдохнул. Отполз назад, к Петрову. Показал большой палец: готово. Связь постов с центром мертва. Теперь каждый часовой — сам по себе. Теперь они не смогут позвать на помощь, только стрелять.

Петров кивнул. Посмотрел на часы. 05:59:15. Сорок пять секунд до «нуля».

Петров остался один. Волков ушел вдоль стены к заднему двору, к вентиляции, к своей цели. Иванов замер в десяти метрах, у самого угла, с пулеметом на изготовку, прикрывая сектор от казармы до антенного поля. А Петров лежал между ними, в центре паутины, которую они сплели за последние полчаса.

Он смотрел на часы. Секундная стрелка ползла неумолимо, отсчитывая последние мгновения тишины. Мысли текли медленно, вязко, как замерзающее масло. Он думал о Соколове. О том, как тот лежит сейчас в гроте, с перевязанной ногой, и Ковалева сидит рядом, прижимая к щеке приклад винтовки, вслушиваясь в тишину. Живы ли они еще? Не нашли ли немцы грот? Не пошли ли по следу, который тройка не смогла замести до конца?

Он думал о конвое ПТ-4. О тридцати тысячах тонн груза — танки, боеприпасы, медикаменты, продовольствие. О двух тысячах моряков, которые сейчас, может быть, пьют чай в кубриках, пишут письма домой, играют в карты, не зная, что где-то в Арктике, на замерзшем острове, пять человек решают их судьбу.

Он думал о немцах. О тех, кто спит сейчас в казарме, в двадцати метрах от него. О часовых, мерзнущих на постах. О том парне с термосом, может быть, он выйдет через минуту покурить. Офицеры связи, техники, охрана — не фанатики, не эсэсовцы, просто солдаты, выполняющие приказ. Такие же, как они. Такая же война.

Рука сама собой потянулась к карману, где лежал карандаш «Полиграф» в гильзе. Подарок Абакумова. Петров достал его, повертел в пальцах. Холодный металл гильзы обжигал даже через рукавицу. Он убрал карандаш. Посмотрел на часы. 05:59:30. Тридцать секунд. Он поднял руку, сжатую в кулак. Волков замер у угла, готовый к броску. Иванов чуть сместил пулемет, ловя в прицел сектор перед дверью казармы. Тридцать секунд, которые изменят все.

Волков лежал за углом, наблюдая за часовым, и