Ледяные волки - Александр Александрович Тамоников

Он дышал строго через нос, глубоко и медленно, давая воздуху согреться в носовых пазухах, пройти через гортань, трахею, бронхи — и только потом попасть в легкие. Правило, вбитое еще в первую зиму инструктором — старым полярником с Земли Франца-Иосифа, который потерял два пальца на ногах и наполовину слух, но учил молодых: «На морозе ниже двадцати — дышать ртом нельзя. Воздух обжигает бронхи, слизистая покрывается ледяной коркой, начинается кашель. А кашель в тишине — смерть. Не твоя смерть — смерть группы».

Он помнил инструктаж перед выходом: «Рот закрыт намертво. Только нос. Забыл — убил группу». Инструктор не шутил. Он вообще никогда не шутил.

Позади, выдерживая дистанцию в два корпуса — семь метров, не меньше, чтобы в случае провала под лед не провалиться всем скопом, — скользили Петров и Иванов. Волков слышал их, не оборачиваясь. Тот же ритмичный звук, чуть смещенный по времени. Синхронное дыхание, почти неразличимое за шорохом лыж. Иногда — легкий скрип креплений, когда кто-то переносил вес, объезжая торос. Иногда — сдавленный выдох, когда нога проваливалась глубже, чем ожидалось.

Волков знал: Петров сзади осматривает пространство, запоминает ориентиры, сверяется с картой в голове, прокладывает обратный путь на случай, если придется уходить. Иванов прикрывает тыл, слушает, нет ли погони, нет ли патруля, нет ли самолета. Каждый делал свое дело. Молча. Без лишних слов. Слова здесь не нужны.

Он поднял руку. Сжатый кулак. Стоп.

Группа замерла. Даже дыхание остановилось. Волков прислушался. Что-то было не так. Звук? Нет, звука не было. Запах? Нет, ветер дул в лицо, чистый, ледяной, без примесей. Чутье? Просто чутье, наработанное годами, которое говорило: здесь что-то не так. Он осторожно, не делая резких движений, повернул голову влево. И увидел.

Перед ними чернела полоса. Не трещина — полноценный разлом. Ширина — метра два, может, два с половиной. Края нависали снежными карнизами — значит, старый, с оплавленными ветром краями, с сосульками, свисающими вниз, как зубы. Внизу, на глубине метров пяти, чернела открытая вода. Не бирюзовая, как бывает в учебниках, а черная, маслянистая, абсолютно непрозрачная, с редкими льдинками, плавающими на поверхности, как куски сала в холодном супе. От нее поднимался пар, густой и плотный, который в свете начинающего бледнеть неба казался седым, почти сизым, клубящимся, живым.

Запах ударил в нос — соленый, тяжелый, с холодной гнилью, с йодом и еще чем-то, давним, доисторическим. Запах открытого моря подо льдом. Запах бездны, в которую можно провалиться навсегда, и никто никогда не найдет.

Волков прикинул в голове. Обход слева, по старому паю, — плюс километр, плюс двадцать минут минимум. Обход справа — там трещины, карта показывает: не пройти, лед молодой, опасный. Прямо — риск. Но если перейти здесь, можно сэкономить полчаса. А может, и больше.

Соколов в гроте теряет кровь. Ковалева сказала: рана плохая, осколок задел артерию, перетянули жгутом, но надолго ли? Каждые полчаса могут стать последними. Каждая минута промедления — это лишняя минута, когда он может просто не проснуться, не очнуться, не дождаться.

Нет времени.

Он снял лыжи, воткнул их вертикально в снег как маркер. Лыжи торчали из сугроба, как два белых флага. Петров и Иванов молча последовали его примеру, не задавая вопросов. Они видели то же, что и он. Понимали то же, что и он. Времени нет.

Из вещмешка Волков достал страховочный шнур — пятьдесят метров белого пенькового троса, который тащил от самого грота, через все торосы, через все трещины, через весь этот ледяной ад. На ощупь жесткий, холодный, покрытый мелкими кристаллами льда, впившимися в волокна. Он сбил их рукавицей — ледяная пыль посыпалась вниз, — сделал на конце простую, надежную петлю, надел на себя, под маскировочный халат и ватник, затянул. Петля легла на грудь, холодная, но терпимая.

Петров, не спрашивая, принял другой конец, обвязался тем же узлом, встал на устойчивый выступ у края, уперся ногами в лед, присел, готовый держать вес. Иванов снял с плеча ППШ, передернул затвор, проверяя, не замерз ли механизм, встал рядом, оглядывая периметр. Его глаза, узкие щели в маске, обшаривали темноту: слева, справа, сзади, по горизонту, по небу. Чисто. Никого.

Волков подошел к краю разлома, лег на живот, свесил ноги в пустоту. Кошки на валенках — стальные, с тремя зубьями спереди и двумя сзади — заскрежетали по льду. Резкий, скрежещущий звук, от которого внутри все сжалось, а сердце ухнуло куда-то в пятки. Он замер, прислушиваясь. Тишина. Только далекий, едва слышный гул ветра где-то над торосами да собственное дыхание, ставшее вдруг оглушительно громким.

Он начал спускаться. Спиной к пропасти, лицом к ледяной стене. Упирался в неровности локтями и коленями, чувствуя, как кошки скребут по льду, высекая мелкие искры. Лед под ним был не монолитным — слоистым, рыхлым, как замерзшая глина, как спрессованный снег тысячелетней давности. Кусочки откалывались и падали вниз. Звук падения не долетал — только через несколько секунд тихий, чавкающий всплеск, от которого мороз шел по коже.

На середине высоты лед стал влажным, обледенелым. Наверное, близость воды делала свое дело — теплая вода подтачивала лед снизу, делала его хрупким, ненадежным. Кошки скользили, не зацепляясь. Он искал опору, но лед крошился под ногами, осыпался мелкими кристаллами.

Кровь гулко ударила в виски. Он замер. Прижался лицом к холодной стене, чувствуя, как лед обжигает щеку даже через маску, даже через слой шерсти. Дыхание вырвалось из-под маски коротким, горячим облаком, мгновенно замерзшим на вороте белым инеем.

Спокойно. Не дергаться. Точка опоры есть всегда. Даже если кажется, что нет. Он медленно, очень медленно перенес вес на левую ногу, нащупал едва заметный выступ правой кошкой, вдавил в него всем телом. Лед поддался — тихий хруст, тонкая трещина побежала от места удара, — но держал.

Еще метр. Еще. Ноги нащупали узкую ледовую перемычку над черной водой. Он соскочил на нее, почувствовал, как тонкий лед прогнулся под весом, затрещал, заходил ходуном. Сердце снова ухнуло в пятки. Не побежал — осторожно, мелкими шагами, переступая, как по тонкому стеклу, перешел на более широкий участок у противоположной стены. Отвязал шнур, дернул три раза — сигнал «спускайся».

Петров начал осторожно стравливать трос. Сверху донеслось легкое шипение — шнур скользил по льду, оставляя за собой белый след. Иванов, не отрывая глаз от местности, коротко махнул рукой: все чисто.

Волков ждал, прижавшись спиной к стене, чувствуя, как холод от льда проникает через маскировочный халат, ватник, белье — до самых костей, до самого позвоночника,