Ледяные волки - Александр Александрович Тамоников

Сверху начал спускаться Петров. Медленно, методично, как по стене спортзала на тренировках. Потом Иванов — тяжелее, грузнее, но так же уверенно.

Переправа заняла двадцать восемь минут. На том берегу они отдышались, стоя спиной к спине в небольшом ледовом кармане, в естественной нише, выбитой водой за тысячи лет. Волков почувствовал, как по спине под влажной телогрейкой пробежали холодные мурашки. Пот выступил во время спуска, от напряжения, от страха, от усилий, и теперь остывал. Если сейчас остановиться надолго — влага превратится в ледяную корку. А ледяная корка под одеждой — это потеря тепла. А потеря тепла — это смерть.

Двигаться. Не останавливаться. Ни секунды.

Петров достал флягу, открутил крышку. Протянул Волкову. Тот сделал один глоток. Спирт обжег горло, разлился теплом в груди, в животе, отдался в пальцах рук и ног приятным, живительным жаром. Передал флягу Иванову. Тот тоже глотнул, крякнул, вернул Петрову. Петров убрал флягу, не сделав глотка сам. Берег на крайний случай.

— До точки «Лыжи» семьсот метров, — прошептал Волков, разворачивая карту. Он щелкнул зажигалкой под полой маскировочного халата, на секунду осветил координаты. Пламя дрогнуло от его дыхания, но не погасло. — По старому руслу. Там разлом, как на карте. Дальше — пешком.

Петров кивнул. В его глазах, обведенных инеем, Волков прочитал то же самое, что чувствовал сам: время кончилось. Дальше промедления быть не может.

Они нашли этот разлом не по карте — по чутью. Волков учуял его за полсотни метров: потянуло холодом из низины, ветер там завихрялся, выдувая снежную пыль, и этот холод был особенным — глубинным, древним, идущим из самой земли. Глубокая ветровая эрозия в теле ледника — естественное убежище, созданное самой Арктикой за тысячи лет до того, как здесь появились люди.

Он поднял руку. Стоп.

Прислушались. Тишина. Только редкие, одинокие вздохи ветра где-то над торосами да далекий, едва слышный гул, который мог быть ветром, а мог быть и дыханием базы, до которой оставался всего километр.

Волков махнул: заходим.

Спустились в разлом. Стены уходили вверх метра на три, на дне — плотный, слежавшийся снег, местами продутый до синего льда, гладкого, как стекло. Укрытие, которое не найти случайно. Если бы не карта, они прошли бы мимо, даже не заметив этой щели.

Волков достал карту, подсветил зажигалкой под полой маскировочного халата. Палец в рукавице ткнул в точку, отмеченную еще в гроте.

— Здесь. До цели — километр ровно.

Петров кивнул. Оглядел стены, прикинул секторы обстрела на случай, если придется возвращаться, если за ними погоня, если все пойдет не по плану. Потом сбросил лямки вещмешка, положил его на снег. Иванов последовал его примеру. Мешки легли тяжело, с глухим стуком, примяв снег.

— Разгрузка, — сказал Петров негромко. — Маскировка. Звук.

Достали из вещмешков серые суконные тряпки, заранее нарезанные из старых портянок, изношенных, но еще крепких. Иванов первым делом снял с плеча ППШ, передернул затвор, проверяя, нет ли патрона в патроннике. Патрона не было — он сам вынул его еще на привале, перед тем как выйти из грота, и спрятал в карман, чтобы не потерять. Теперь — обмотка. Тряпка на затворную раму, чтобы не лязгала при ходьбе, не выдавала их присутствия металлическим звоном. Тряпка на магазин, примотанная бечевкой крест-накрест — чтобы патроны не гремели при тряске, не бряцали друг о друга. Тряпка на цевье — чтобы рука, мокрая от пота, не примерзала к металлу на морозе, не оставляла следов кожи на железе.

Волков делал то же со своим ППШ. Работал быстро, но тщательно, проверяя каждый узел. Петров возился с ракетницей — короткий ствол, похожий на обрубок, тоже получил свою порцию тряпок, обмотанных так, чтобы в любой момент можно было сорвать их одним движением. Даже гранаты РГ-42 и те обмотали, оставив открытой только чеку, чтобы рвать без задержки, но чтобы не гремели, не стучали по пояснице при ходьбе.

— Лыжи, — скомандовал Петров.

Сняли лыжи. Уложили — пару к паре, палки рядом, креплениями вниз, чтобы не торчали. Сверху — брезент, вырезанный из старой нарты (ее бросили еще на подходе, закопали в другом месте, как ложный след, как приманку для тех, кто будет искать). Потом — снег. Утрамбовали его рукавицами, разровняли, присыпали свежим, нападавшим сверху.

Волков отошел на шаг, оглядел работу. Теперь это был просто сугроб среди других сугробов — со следами ветровых борозд, сделанных палкой, с естественными впадинами, с наносами. Ни один летчик сверху не заметит. Ни одна собака не учует. Ни один следопыт не найдет.

Закопали. Готово.

Петров достал карту, развернул, подсветил зажигалкой в последний раз. Палец прочертил линию — последний километр, самый опасный, самый открытый, самый просматриваемый.

— Дальше пешком. Тундра, ведешь. Линзы.

Волков кивнул. Линзы — открытые участки гладкого, полированного ветром льда, которые даже в сумерках дают отблеск, заметный за километр. Если там есть патруль, если там есть наблюдатель, если там есть кто-то с биноклем — увидят. Обязательно увидят. Значит, нужно обходить. Ползком. По снегу. По тени. По любым неровностям, лишь бы не ступить на эту зеркальную гладь.

Они двинулись. Теперь без лыж — шаг стал короче, тяжелее, выматывающе. Ноги проваливались в рыхлый снег по колено, приходилось выдергивать их с усилием, тратить силы, которых и так оставалось в обрез. Каждый шаг — борьба. Каждый метр — пот.

Волков вел змейкой, обходя каждую блестящую льдину, каждый участок, где ветер смел снег до голого льда. Он видел эти линзы за десятки метров — они светились в сумерках тусклым, мертвенным светом, отражая небо, отражая звезды, отражая все, что могло выдать их присутствие.

Линза. Обход слева, по сугробам. Еще одна — ползком, двадцать метров на животе, через снежную гряду. Он полз, чувствуя, как снег набивается за шиворот, тает от тепла тела, снова замерзает ледяной коркой на спине, на пояснице, на плечах. Пот заливал глаза, но снять маску нельзя — дыхание выдаст. Дышать приходилось часто, неглубоко, через нос, вжимаясь лицом в снег, чтобы пар не поднимался столбом.

Метр за метром. Только счет в голове: сто шагов, двести, триста, четыреста. Только ощущение: холод, боль, усталость. Только мысль: вперед, вперед, вперед.

Волков поднял руку. Сжатый кулак. Стоп.

Они замерли. Впереди, в пятидесяти метрах, начиналось ровное, как стол, пространство. Ни торосов, ни сугробов, ни неровностей — только гладкий, ветровой наст, уходящий к темным силуэтам вдали.