Ледяные волки - Александр Александрович Тамоников

синие стены грота пляшущие тени от вещмешков и примерзшего к полу снаряжения. Ковалева гасила горелку, когда Петров, уже одетый для выхода — бекеша, поверх нее белый маскхалат, — повернулся от черного прямоугольника входа, завешанного плащ-палаткой. Он стоял неподвижно, спиной к теплу, и его дыхание было настолько редким и неглубоким, что не давало в свете фонаря даже намека на пар.

«Он уже там, — мелькнуло у нее. — Уже мысленно там, снаружи, в этой звездной пустоте».

— Время, — сказал он.

Слово было не громче шипения гаснущего примуса, но резануло тишину.

Петров опустился на колени перед брезентом, разостланным в центре грота. На нем лежало все, что сейчас имело значение: не личные вещи, а ресурсы. Смерти и жизни. Его пальцы, еще хранившие тепло от печки, первым делом нашли не оружие, а патроны. Цинковый ящик открылся с глухим щелчком. Внутри — ровные ряды. Семьдесят два на двадцать пять для ППШ. Желтые гильзы, латунные капсюли, знакомый запах пороховой обсыпки и масла. Он взял первую горсть. Вес. Пять граммов спасения. Пять граммов смерти. Он начал пересыпать их в подсумки, считая не в уме, а мышцами руки, привыкшей к этой мере. Десять горстей — магазин. Шелест металла о брезент, падение патрона на патрон — единственный звук, кроме дыхания.

Иванов сел рядом справа, его массивная тень накрыла половину разложенного. Он молча протянул руку. Петров передал два снаряженных диска к ДП-27. Старшина взял, повертел в руках, ощупал каждый патрон у края диска, проверяя посадку, потом большим пальцем в толстой верхонке надавил на пружину подавателя. Упруго, без заеданий. Кивнул. Положил диски рядом, достал из вещмешка банку с лыжной мазью, снял крышку. Мазь внутри загустела до состояния сала. Он сковырнул ногтем немного, растер между пальцами, оценивая вязкость. Достал свою пару лыж, уже стоявшую у стены, начал тонким слоем наносить мазь на скользяк, от носка к пятке. Движения были методичными, почти медитативными.

«Мозги работают на профилактику, — отметил про себя Петров. — Не на аврал, а на упреждение».

Волков не участвовал в дележе. Он сидел на ящике у нарт, разобрав до винтика свой трехметровый ледовый щуп. Протирал резьбовые соединения сухой тряпицей, смазывал их каплей оружейного масла из маленькой фляжки. Собрал, проверил на разрыв. Потом положил щуп на колени и просто сидел, уставившись в стену грота перед собой. Но взгляд его был пустым, будто смотрящим сквозь лед.

«Прокручивает маршрут, — понял Петров. — Видит каждую трещину, отмеченную на карте, каждый ориентир, каждый возможный сектор обстрела».

Ковалева встала, отходя от примуса, и холод немедленно обступил ее со спины, где не грела куртка. Подошла к своей винтовке, прислоненной к ледяному выступу. Белый матерчатый чехол был шершавым от инея, сливался со стеной. Она стянула его одним движением, свернула в тугой рулон, сунула за пазуху, под свитер и ватник. Холодная ткань обожгла кожу на животе. Винтовка без чехла стала просто предметом — темное дерево приклада, синеватый металл ствольной коробки, черный цилиндр прицела ПУ. Она взяла ее, привычным движением отстегнула крышку объектива. Стекла были чистыми. Она все равно дыхнула на окуляр, протерла его уголком маскхалата. Ритуал.

Потом достала из подсумка одну обойму, пять патронов с тяжелой остроконечной пулей. Вдавила их по одному в затворную коробку. Щелк. Щелк. Щелк. Звук был твердым, металлическим. Елена дослала затвор, почувствовала, как боевая личинка захватила патрон, как курок встал на боевой взвод. Винтовка перестала быть вещью. Она стала продолжением руки. Холодным, точным, смертоносным продолжением.

— Снег.

Голос Петрова. Она подошла. Он не смотрел на нее, смотрел на патроны, которые раскладывал в две неравные стопки.

— Десять на ствол. Еще два тут. — Он ткнул пальцем в меньшую кучку. — Больше не дам. Если дойдет до стрельбы из этого, — он кивнул на ее мосинку, — значит, мы уже не справились. И десяти хватит. Пистолет в дело для всего остального.

Она кивнула, один раз, резко.

Он говорил не о ее смерти. Он говорил о провале всей миссии. Ее роль была предельно ясна: охранять раненого и тихо исчезнуть, если все рухнет. Не оставить врагу ничего, даже тел, если получится.

Иванов закончил с мазью, отложил лыжи. Взял из стопки четыре гранаты РГ-42. Маленькие, бочкообразные, с ребристым корпусом. Он взвесил их на ладони, потом сунул две за пояс, под бекешу, чтобы не бряцали, две в боковой карман вещмешка. Поднял взгляд. Его глаза, карие, узкие, встретились с ее глазами. Ни слова. Ни намека на эмоцию. Простой тактический вопрос: готова? Выдержишь?

Она чуть отвела подбородок в сторону — готова. Выдержу.

Он тут же, не меняя выражения, отвернулся, занялся проверкой огнепроводного шнура, сматывая его в аккуратную бухту.

Он закончил предварительный расклад. Теперь — арифметика. Безжалостная, простая, как таблица стрельбы. Ударная группа: три человека. Им предстоит скрытный марш, затем, вероятно, штурм укрепленного объекта с гарнизоном. Группа прикрытия: два человека, один — груз, неходячий. Их задача — абсолютная тишина, пассивная оборона, выживание. Следовательно, цифры. Восемьдесят процентов патронов калибра семьдесят два на двадцать пять. Девяносто процентов патронов семьдесят два на пятьдесят четыре. Сто процентов гранат. Сто процентов тротила. Семьдесят процентов сухого спирта для готовки. Оставшимся — два магазина к ППС, двенадцать винтовочных патронов, одна ракетница с двумя зарядами, примус с минимальным запасом керосина на три дня экономного кипячения воды.

Он мысленно нарисовал линию времени. Сейчас — два часа двадцать минут. Следующий сеанс связи — шесть тридцать. Рассвет. Если к шести тридцати не будет зеленой ракеты на горизонте или сигнала «Задача выполнена» в эфире — шансы оставшихся выжить начнут таять быстрее, чем лед в котелке. Холод, голод, возможное обнаружение патрулем, который найдет следы от грота.

Он отогнал конкретную картину. Она была контрпродуктивна. Оставалась только цифра: шесть часов. Максимум.

Он поднялся, кости хрустнули. Достал из внутреннего кармана отогретый телом компас Адрианова. Стрелка дрогнула и легла на северо-запад. Потом свои часы «Молния». Волков и Иванов, как по незримой команде, протянули руки. Браслеты, ремешки. Стрелки на всех трех циферблатах светились одним и тем же ядовито-зеленым светом тритиевой краски. Петров прикрыл свои часы ладонью. Волков и Иванов мгновенно сделали то же. В полумраке, под ладонями, свечение стало ярче. Они сверили положение стрелок. Расхождение у Иванова — семь секунд.

— Поправь, — бросил Петров.

Старшина не глядя нащупал головку под перчаткой, крутанул ее, поймав на слух шесть отчетливых щелчков. Тиканье трех механизмов слилось в неровный, но общий ритм.

— Синхронизация по моим, — констатировал Петров. — Штатно.

Он достал из другого кармана вощеный блокнот, отогнул уголок страницы. Тупым карандашом «Полиграф» с колпачком из гильзы вывел четкими, экономными буквами: