Право на жизнь - Анна Денисова

Евгения кусала губы до боли, до металлического привкуса крови. На экране мелькали графики — пульс, ЭЭГ, уровень нейромедиаторов, — но цифры уже не имели значения. Всё сводилось к одному: вирус работал, но не так, как ожидалось.

Опыты на людях давали странный и плачевный результат. После введения препарата подопытные сначала впадали в состояние клинической смерти: сердцебиение останавливалось, дыхание прекращалось, мозговая активность падала до нуля. Но через несколько часов — всегда примерно через 3 часа 17 минут — происходило «воскрешение».

Только это уже были не люди.

Они не чувствовали боли. Ни пули, ни ножи, ни даже отсечение конечностей не вызывали у них реакции. Их кожа бледнела до восковой серости, мышцы напрягались до предела, а зрачки сужались до размеров игольного ушка, оставляя радужку почти полностью белой. Они двигались рывками, издавали гортанные звуки, похожие на рык, и старались схватить всё живое.

Единственный способ остановить их — уничтожить мозг.

Так погиб объект № 1. Он вырвался из камеры и был застрелен охраной. Остальные пока находились под наблюдением, но Евгения знала: это ненадолго.

Остались ещё два объекта — № 9 и № 10, — которым вирус ещё не вводили. Они сидели в соседних камерах, не понимая, что их ждёт. Один из них — молодой мужчина с усталыми глазами — время от времени поднимал взгляд на камеру и слабо улыбался, будто пытался успокоить самого себя.

Евгения вернулась к отчёту. Пальцы дрожали, когда она набирала текст:

«Действие вируса на человека губительно. Наблюдается необратимая деградация высших нервных функций, агрессивное поведение, отсутствие болевой чувствительности. Клиническая смерть с последующим „оживлением“ сопровождается полной потерей личности. Считаю, что опыты на людях нужно прекратить».

Она вздохнула и перевела взгляд на окно.

Объект № 8 прижался к стеклу. Его пальцы, искривлённые и посиневшие, царапали прозрачную преграду. Зубы клацали, будто он пытался перегрызть воздух. Глаза — мутные, с лопнувшими капиллярами — не отрывались от неё. В них не было ни мысли, ни страха, ни узнавания. Только голод.

Евгения невольно отшатнулась. Ей вспомнился отец — его спокойный голос, его привычка перепроверять каждый вывод. «Наука — это не только открытия. Это большая ответственность».

Но что теперь делать с этой ответственностью?

За спиной тихо загудел принтер, выдавая готовый отчёт. Евгения взяла листы, провела по ним ладонью, будто пытаясь стереть написанное. Но слова оставались: «губительно», «необратимая деградация», «прекратить».

Она встала, подошла к пульту и нажала кнопку внутренней связи:

— Александр Ильич, зайдите ко мне. Срочно.

Через несколько минут в коридоре уже послышались шаги. Где-то вдали, за стенами лаборатории, завывал февральский ветер. А за стеклом всё так же бился объект № 8, словно пытаясь напомнить: обратного пути больше нет.

— Вирус больше никому из людей не вводим. За теми, в ком он уже есть, продолжаем наблюдение, тесты, графики — всё по протоколу. Раз уж они есть… — Евгения замолчала, слова будто застряли в горле.

В кабинете повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь монотонным гулом вентиляционных систем. Свет ламп отражался в полированной поверхности стола, создавая резкие блики, от которых резало глаза.

Александр Ильич молчал. Его обычно спокойные, внимательные глаза сейчас были прикованы к лицу Евгении. Он понимал: это не просто решение — это признание поражения. Опыты на людях полностью провалены. Всё, во что они верили, все расчёты, месяцы работы — рассыпались в прах перед лицом неуправляемой биологической аномалии.

Он провёл рукой по лицу, словно стряхивая наваждение, и тихо спросил:

— Это всё?

— Да, — коротко ответила она, голос звучал ровно, но в нём чувствовалась изнуряющая усталость.

Александр Ильич кивнул, развернулся и направился к двери. Его шаги эхом отдавались в пустом коридоре, постепенно затихая.

Как только дверь закрылась, Евгения опустилась в кресло. Спинка жалобно скрипнула под её весом. Она закрыла лицо руками, пальцы впились в виски, будто пытаясь сдержать нарастающую головную боль. Глубокий, судорожный выдох вырвался из груди — будто последний воздух из проколотого шара.

Взгляд невольно скользнул к монитору, где мерцали графики жизнедеятельности объектов. Линии пульса — ровные, безжизненные, затем резкий скачок, хаотичные всплески. ЭЭГ — ни намёка на сознательную активность, только бешеные импульсы, похожие на крики в пустоте.

За окном, в блоке наблюдения, объект № 8 всё так же бился о стекло. Его пальцы, искривлённые и посиневшие, оставляли мутные разводы на прозрачной преграде. Зубы клацали в беззвучном рыке, глаза — не отрывались от неё.

Евгения резко отвернулась. В голове крутились обрывки мыслей:

«Это не лечение. Это оружие. Или… что-то хуже».

Она вспомнила утренний разговор с Александром Ильичом — его сдержанный вопрос о резервных генераторах, его долгий, многозначительный взгляд перед уходом. Он тоже понимал: ситуация выходит из-под контроля.

На столе лежал распечатанный отчёт — тот самый, с её подписью и словами: «Действие вируса на человека губительно». Бумага казалась тяжёлой, будто пропитанной свинцом.

А в стерильном полумраке, время будто остановилось. Только тиканье часов на стене отсчитывало секунды — секунды, которых становилось всё меньше.

Евгения подняла голову, посмотрела на часы. 22:17.

«Сколько ещё осталось?» — подумала она.

И сама себе не ответила.

* * *

Март.

В лаборатории царил привычный полумрак, рассекаемый холодным светом ламп, но в жилом блоке, где находилась Юля, было светлее — сюда дотягивались бледные лучи мартовского солнца. Они ложились на пол неровными прямоугольниками, подсвечивая разбросанные игрушки: плюшевого медведя с оторванной лапой, пластиковый конструктор, кукольную коляску.

Евгения устало захлопнула блокнот. Страницы с пометками, графиками и обрывочными мыслями остались позади, но облегчение не пришло. В висках стучала тупая боль, а в груди — тяжесть, которую не снять ни кофе, ни глубоким вдохом.

Юля, уловив момент, тут же бросилась к матери. Её розовые колготки были немного сбиты, косичка растрепалась, но глаза горели нетерпением.

— Ма-а-ам, ты уже закончила? Давай поиграем! — её голос, звонкий и просительный, прорвался сквозь вязкую пелену усталости, окутавшую Евгению.

Евгения подняла взгляд. Дочь стояла перед ней — маленькая, хрупкая, с этим своим неизменным выражением надежды на лице. И от этого взгляда стало ещё тяжелее.

— Юлечка, я очень устала. Поиграй сама. Вон у тебя сколько игрушек, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал мягко, но интонация всё равно вышла резкой.

Юля насупилась, топнула ногой.

— Мне ску-у-учно-о, — протянула она, растягивая гласные, как делала всегда, когда хотела добиться своего. — Когда мы уже отсюда уедем? Здесь неинтересно.

Евгения снова вздохнула. Взгляд скользнул по окнам — за ними медленно таял снег, обнажая серую землю. Весна. Но здесь, в этом бетонном лабиринте, время будто застыло.

— Не знаю, Юлечка, не