Право на жизнь - Анна Денисова

На столе рядом с ноутбуком лежала стопка распечаток — графики, схемы, фотографии. На одной из них — Юлечка, улыбающаяся, с косичками и воздушным шариком. Снимок был сделан год назад. Теперь он казался чужим, из другой реальности.

Евгения провела ладонью по фотографии, затем резко отодвинула её в сторону.

— Что дальше? — спросила она вслух, но ответа не последовало.

Только солнце за окном продолжало светить, равнодушное к тому, что происходило внутри.

* * *

Август.

Полутёмная комната лаборатории. Экран ноутбука снова отбрасывает бледный свет, перед экраном Евгения. Её глаза — красные от недосыпания, веки припухли, но взгляд сосредоточен, почти лихорадочный. На столе — беспорядочная груда бумаг, пробирки с мутной жидкостью, чашка с засохшими остатками кофе. В воздухе висит тяжёлый запах антисептиков.

Евгения включает камеру. Дышит глубоко, будто набираясь сил перед очередным погружением в бездну реальности.

— Видеозапись номер пятьдесят четыре, — её голос звучит тише, чем обычно, словно она боится, что кто-то может подслушать. — Сегодня к бункеру вышли люди. Я увидела их на мониторе. Камеры работают. Пока. Есть электричество. И вентиляция… работает.

Она замолкает. Взгляд скользит по экрану, будто ищет в нём ответы.

Камера фиксирует каждую деталь: пряди, выбившиеся из небрежного хвоста, трещины на губах, дрожащие руки. Евгения словно борется с собой — говорить дальше или замолчать навсегда.

Вздыхает.

— Главный у этих людей — Владимир. Он сказал, что мир рухнул. Снаружи полно мертвецов. Так они называют заражённых людей. Ещё он сказал, что они вышли к бункеру случайно. Следуя карте, где-то должна была быть ферма. Но они вышли сюда.

Её голос дрожит на последнем слове. Она вспоминает, как впервые увидела их на экране: семь фигур в камуфляжной одежде, с тревожными глазами и оружием в руках. Владимир — высокий, светловолосый с густой бородой — шагнул вперёд.

— Этот мужчина… У него заражена жена, — продолжает Евгения, и в её голосе звучит не только усталость, но и что-то ещё. Сочувствие? Страх? — Он надеется… не знаю, на что он надеется.

Пауза. Длинная, тяжёлая.

— Мы договорились с ним, что он… будет снабжать меня материалом для исследований и провизией. Взамен я приложу все усилия, чтобы найти способ победить вирус.

Она смотрит в камеру, и в её глазах вспыхивает слабый, но упрямый огонёк.

— Я всё ещё верю, что это возможно.

Слова повисают в воздухе, как последний выдох надежды.

— Конец отчёта.

Рука дёргается к кнопке «Стоп». Экран гаснет.

За окном — август. Природа живёт. Мир — нет.

Евгения встала и медленно прошла в маленькую спальню — ту самую, где ещё недавно пахло ванильным шампунем и слышался детский смех, где на стенах пестрели рисунки цветными карандашами, а на полке выстроились плюшевые звери. Теперь здесь стоял тяжёлый запах крови и разложения. Свет лампы, мигающей от перебоев с питанием, дрожал на стенах, превращая привычные очертания в зловещие тени.

Юлечка задергалась, увидев её. Тело девочки, привязанное мягкими ремнями к кровати, напряглось до предела — мышцы вздулись под тонкой кожей, суставы хрустели от напряжения. Ремни натянулись, впиваясь в запястья и лодыжки, но она не сдавалась — рвалась вперёд, извивалась, словно пыталась вырваться из собственной кожи.

Зубы клацали — резко, сухо, будто металлические челюсти. Глаза — те самые, родные, голубые, как летнее небо, — теперь были мутными, с расширенными зрачками, в которых не осталось ни капли узнавания. Только голод. Только ярость.

Евгения подошла ближе. Каждый шаг отдавался в висках, будто удары молота. Она остановилась у кровати, глядя на дочь, и в груди что-то рвалось — не боль, а что-то глубже, древнее, чем боль. Что-то, от чего не спрятаться.

— Юлечка! Ты меня узнаешь? Я твоя мама, — голос дрогнул, сорвался на полуслове. Она протянула руку, но тут же отдёрнула — девочка рванулась вперёд с нечеловеческим рыком, зубы щёлкнули в сантиметре от пальцев.

Евгения опустила голову. Волосы упали на лицо, скрывая слёзы, которые уже катились по щекам — горячие, бесконтрольные

Потом глубоко вдохнула. Выдохнула. Медленно убрала руки от лица.

— Прости меня, — прошептала она, и голос звучал так тихо, что даже Юлечка не могла услышать. — Прости, что не смогла тебя спасти.

Девочка замерла на мгновение — будто уловила что-то в этом голосе. Но затем снова рванулась, с новой силой, с новым хрипом.

Евгения поднялась. Сделала шаг назад. Ещё один. Остановилась у двери, не в силах оторвать взгляд от дочери.

За окном — закат. Алые лучи проникали сквозь щели в ставнях, окрашивая комнату в цвет крови.

Она потянулась к ручке. Нажала. Дверь тихо закрылась, отрезая хрипы, клацанье зубов, последний отчаянный рывок.

В коридоре Евгения прислонилась к стене. Сползла вниз, обхватила колени руками.

И заплакала — беззвучно, судорожно. Потому что теперь не осталось ничего.

Только тишина.

И биение собственного сердца — единственное доказательство, что она ещё жива.

Глава 4

Когда смерть идет по пятам

Викинг был зол — не вспыльчиво, не с криками, а той тяжёлой, холодной злостью, от которой в глазах появляется стальной блеск, а движения становятся резкими. Его пальцы непроизвольно постукивали по ножнам, на скулах заиграли желваки. Перевоз продуктов из супермаркета, столь долгожданный и жизненно важный, Илья прервал, вернувшись с полузагруженными грузовиками и тройкой незнакомых людей.

Они стояли чуть поодаль — мужчина в возрасте, девушка и парень. Было сразу заметно, что парень и девушка похожи друг на друга: те же тёмные волосы, те же резкие черты лица, та же настороженность во взгляде. Возможно, брат и сестра. Мужчина рядом с ними, с седыми волосами и глубоко посаженными глазами, выглядел как их старший родственник — отец или дядя. Его потрёпанная куртка и старый рюкзак на плече говорили о долгом пути. Девушка, на вид лет двадцати пяти, она даже не старалась держаться прямо, зареванное лицо и потухший взгляд говорили о пережитом ужасе. Парень позади неё стоял напряжённый, будто готовился к худшему.

— Шеф, там такая толпа шла, что мои ребята еле ноги унесли, — начал Илья, стараясь говорить ровно, но в голосе всё же проскальзывала дрожь. — Как до нас добежали — даже удивительно. Ну, я долго не стал раздумывать, сразу и рванули, чтобы дальше оторваться.

Он замолчал, ожидая реакции. Дождь, не переставая, барабанил по крышам, стекал по стенам штаба, превращая землю в вязкую кашу. Воздух был пропитан сыростью и напряжением.

Викинг раздумывал. Его взгляд скользил по полузагруженным грузовикам, по измученным лицам бойцов, по незнакомцам. Наконец, глухо, почти сквозь