Пятнадцать лет молчания - Сергей Иванович Зверев

холод, который до этого был внешним абстрактным врагом, начинает просачиваться внутрь через многослойную экипировку, через унты, через перчатки. Он ощущал его ледяные, цепкие пальцы на своей коже, сковывающие мышцы, замедляющие мысль, делающие каждое движение вязким и тяжелым. Его старая, глубоко запрятанная клаустрофобия, до этого подавляемая железной волей, начала давать о себе знать где-то в глубине подсознания. Тесный, леденящий, раскачиваемый ураганом салон, заваленный снаряжением, постепенно превращался в его личную, персонифицированную преисподнюю.

— Мороз, варианты? Последний резерв. — Его собственный голос прозвучал хрипло, будто его горло было набито колотым льдом.

— Один. Запустить двигатель. Прогреть салон хотя бы до минус тридцати. Риск колоссальный — при таком обледенении воздухозаборников и выхлопной системы может заклинить турбину наддува. Или выхлопную трубу попросту занесет снегом, и мы задохнемся угарным газом за пять минут. Но другого выхода, майор, я не вижу. Либо греемся и живем, либо медленно замерзаем.

— Делай. Запускай.

Дятлов, с трудом преодолевая сопротивление примерзших тросов и тяг, дернул на себя ручку аварийного механического запуска. Стартер прокрутился с ленивым, утомленным, протяжным звуком, словно ему было больно. Дизель чихнул, выбросив через выхлопную систему клуб едкого черного дыма, и заглох, не схватившись.

— Еще раз! Давай! — скомандовал Калинов.

Вторая попытка. Третья. Двигатель фыркал, кашлял, но не заводился. На четвертой, отчаянной попытке, когда стрелка вольтметра уже ползла к критическому нулю, двигатель наконец схватился, заработал с перебоями, с хлопками и вибрацией, но заработал. Стрелка указателя температуры охлаждающей жидкости медленно, нехотя, с невероятным усилием поползла вверх, с минус пятидесяти к минус сорока пяти. В салон через систему отопления начал поступать жидкий, пропитанный едким запахом солярки, но такой желанный теплый воздух. Он был словно глоток жизни!

Но их передышка, купленная ценой огромного риска, была недолгой, обманчивой. Снаружи, сквозь оглушительный, но уже привычный рев бури, донесся новый, нарастающий звук, — низкий, гулкий, похожий на летящий на сверхзвуке тяжелый бомбардировщик.

— Шквал! Ложись! — предупредил Воронов, инстинктивно пригнувшись и ухватившись за поручень; глаза его сузились до щелочек.

Это был не просто порыв ветра. Это был сконцентрированный удар стихии, кумулятивный снаряд, выпущенный самой Арктикой. «Вепрь» подбросило на воздушной волне, он встал почти на дыбы, замер на мгновение в невероятном, противоестественном положении, а затем с оглушительным, всесокрушающим грохотом повалился на левый бок. Калинов ударился виском о выступающий угол радиостанции: на мгновение в глазах потемнело и вспыхнули искры. Свет погас разом. Аварийное освещение моргнуло один раз желтым предсмертным светом и потухло. Они оказались в полной, абсолютной, давящей темноте, лежа на стене салона, которая стала полом. Сверху на них, с грохотом и лязгом, посыпались незакрепленные предметы: канистры с топливом, ящики с патронами, инструменты, личные вещи. Воздух наполнился пылью и запахом бензина.

— Группа, доложить состояние! Немедленно! — крикнул Калинов, с силой отбрасывая от себя тяжелый рюкзак с элементами питания.

— Воронов. Цел. Оглушен, но в строю, — последовал немедленный, глухой ответ.

— Смирнов. Жив. Кажется, отбил руку, но двигаю ей, — отозвался капитан, и в его голосе послышались болезненные нотки.

— Дятлов… В порядке. Машина… Машина на боку. Двигатель заглох. Системы обесточены полностью. Полный кирдык.

Они были в ловушке. Перевернутая, обесточенная, поврежденная машина, заваленная снегом, а внутри — снаряжением, в самом эпицентре арктического урагана. Температура снова поползла вниз. Теперь уже стремительно, неумолимо.

— Активируем протокол «Анабиоз», — сквозь стиснутые зубы, превозмогая накатывающую тошноту от сотрясения и клаустрофобии, произнес Калинов. Это была последняя, отчаянная, почти ритуальная мера. — Достаем спальные мешки «Зимник» с теплоотражающим внутренним покрытием. Греемся химическими грелками последнего резерва. Минимальная подвижность. Экономим кислород. Молчание.

Они с трудом, на ощупь, в кромешной тьме, нашли аварийные спальные мешки из трехслойного материала «Тасилон». Забрались в них, как в коконы, активировали последние гибкие химические грелки «Тепло-2», которые при контакте с воздухом начинали медленно, но стабильно выделять тепло в течение восьми часов. Это был хоть и жалкий и почти символический, но все же — источник тепла в ледяном аду. Он давал им не комфорт, а шанс. Шанс продержаться.

Калинов лежал в тесном мешке, прижав к груди автомат, как единственную твердыню в рушащемся мире. Холод сжимал его виски стальными обручами, вызывая приступы паники, которые он подавлял исключительно силой воли. Темнота была физически осязаемой, она давила на веки, проникала в мозг. Он закрыл глаза, пытаясь отключиться от ужаса реальности, уйти в себя, в тот самый «аналитический центр», который всегда был его неприступной крепостью. Он пытался представлять себе схемы, алгоритмы, потоки данных, дифференциальные уравнения. Но вместо них перед внутренним взором с навязчивой четкостью вставало лицо Захарова. Не врага, не предателя, а наставника. Человека, который когда-то, на таких же учениях в заполярной тундре учил его читать следы на снегу, определять направление ветра по застругам, — выживать. И сейчас — горькая ирония судьбы — урок продолжался. Захаров бросал им вызов не только своими технологиями, но и самой природой, ее первозданной, необузданной силой. Он проверял их на прочность, на стойкость, на право дойти до финала.

— Держись, Протокол, — сквозь дрему, сквозь вой бури и звон в ушах, услышал он голос Воронова. Тихий, низкий, но абсолютно твердый, как базальт. — Выдержим. Всех. Вытащим.

Это были не слова поддержки, не пустое утешение. Это была констатация факта, основанная на знании и опыте. Вера, лишенная всякой сентиментальности. Вера солдата в солдата.

Калинов до боли стиснул зубы. Нет. Он не сломается. Не здесь. Не так. Протокол требовал завершения миссии. Он будет завершен. Он заставит свои пальцы сжаться на штурмовой винтовке, свой мозг — анализировать обстановку, свое тело — двигаться вперед. Ради долга. Ради этих людей, доверившихся ему. Ради призрака того человека, каким Захаров был когда-то.

Буря бушевала еще десять долгих, бесконечных часов. Десять часов кромешного ада, в течение которых они существовали на самой грани между жизнью и смертью, цепляясь за сознание, за скудное тепло своих тел и химических грелок, за немую, но прочную веру в друг друга. Когда ветер наконец начал стихать, превращаясь из всесокрушающего рева в утробный вой, а затем в прерывистый, завывающий свист, в салоне воцарилась ледяная, мертвая, звенящая тишина. Она была почти так же оглушительна, как и предыдущий грохот. Температура на внутреннем, аналоговом, термометре, не требующем питания, показывала минус пятьдесят восемь градусов.

— Проверяем возможность выхода, — первым нарушил молчание Калинов скрипучим от холода и многочасового молчания голосом. — Байкал, это на тебе. Осторожно.

Воронов, самый крепкий физически, с трудом, с помощью Дятлова отодвинул верхний люк, который теперь находился сбоку, почти у самого «пола». На них обрушилась целая тонна слежавшегося, смерзшегося до твердости