Заклятие страхом - Борис Саркисов

улика, — пожал плечами Генрих. — Из этой штуковины, видимо, облили труп и потом подожгли. Эксперты предполагают, что настоятель церкви был задушен удавкой, после чего его уже мертвого привезли сюда.

— Когда произошло убийство?

— По состоянию трупа и ожогов на нем приблизительно часов в одиннадцать вечера.

Суздальцев опустил лейку в пластиковый пакет и передал экспертам.

— Что ж, — вздохнул он, — как говорится, на безрыбье и рак рыба. Из разговора с начальником отделения Липатовым я знаю, что вы располагаете банком дактилоскопических данных на тех, кто уже попадал в поле зрения следствия. Снимите отпечатки пальцев на лейке, если они там имеются, и пусть ваши компьютерщики сверят их с теми, что находятся в банке. — Он еще раз окинул взглядом окрестность. — А что твой осведомитель?

Генрих окрикнул Костю Рыскина — поджарого, с худым телом парня. Он сообщил, что в полночь, то есть через три часа после совершения преступления, Феликс приехал на своем автобусе в бар вместе с дамой, одетой в брючки и голубую кофту, и только под утро покинул с ней питейное заведение.

— А ты сам, Генрих, что думаешь? — Суздальцев снова переключил свое внимание на Филякова.

— В сложившейся ситуации под подозрение снова попадает Эдвард.

— Как ты это аргументируешь?

— Во-первых, он, оказывается, лютой ненавистью относится к духовенству, во-вторых, его хижина расположена на соседней сопке, — и Генрих указал рукой на окутанную легкой дымкой лесистую возвышенность. — Выходит, свободная жизнь ему снова не светит.

— Свободная, говоришь? — раздраженно произнес районный следователь. — А сам-то ты свободный?

— Ну… — замешкался Генрих.

— Абсолютно свободными бывают только собаки и попы — им все дается задарма, и при этом они ни за что не отвечают. Освятили церковники океанский лайнер “Титаник”, окропили святой водой, помахали серебряными кадилами, благословили на счастливое плавание, а он взял да и пошел на дно со всем скарбом и пассажирами. То ли Господь не внял гласу церкви, то ли у Него дела поважнее были, то ли причитания духовников — всего лишь болезненная надежда на силы небесные.

— В данный момент вы говорите о католическом благословении, — уточнил Генрих.

— Да какая тут разница — католическое или православное? — Суздальцев с тонким лукавством посмотрел на своего помощника. — Это отцы церкви придумали религии и конфессии, чтобы запутать своих прихожан. Эдвард, между прочим, причисляет себя, как и мы с тобой, к православию, но не по убеждению, а потому что перенял традиции и привычки предков. Родись он в другой среде, скажем, среди мусульман, был бы приверженцем ислама. Вот и весь секрет… Впрочем, давай вернемся с небес на землю.

— Что вы собираетесь предпринять? — осторожно спросил Генрих.

— Картина преступления пока слишком расплывчата, она разбита на отдельные, разрозненные, как в мозаичном панно, кусочки. Вот если нам удастся обнаружить эти кусочки, склеить их там, где им положено быть, тогда картина прояснится и предстанет перед нами во всем блеске.

— А если не удастся?

— Удастся. Каждая разбитая ваза поддается склеиванию. Надо только правильно подобрать и расположить ее осколки.

Версия об идентичности отпечатков шин как у дома Веригина-старшего, так и у церкви провалилась. Но она не стала поводом для уныния. За свои почти сорок лет службы в следственных органах Суздальцев убедился, что легких задач преступники не ставят перед сыщиками, что дорога к познанию истины терниста, не усеяна розами и, пока не обожжешься шипами-колючками, не выйдешь к намеченной цели. Правда, на какой-то миг его постигло сомнение: не слишком ли он снисходителен к Эдварду? Ведь тот целых двадцать лет вращался в среде закоренелых насильников, матерых убийц и профессиональных воров. А бытие, как известно, определяет сознание: тюремная обстановка могла наложить отпечаток на его характер, на его жизненные взгляды и породить звериный инстинкт. И все-таки подсознательно, интуитивно Суздальцев чувствовал, что это не так. Почему? Потому что с появлением Эдварда в поселке стали сдавать нервы у Рема и Феликса. Так не ведут себя люди, честные перед законом. Отец категорически отказывается принимать сына в свой дом, Феликс покушается на Эдварда… Не они ли разнесли по всему поселку слухи об опасном преступнике, который, якобы, с коварными намерениями скрывается на Волчьих холмах? Вывод напрашивался сам собой: ограбление церкви вынашивалось давно, но не было подходящего момента. Теперь же, когда в сознание жителей проникли и утвердились пересуды и кривотолки об опасном маньяке, этот замысел созрел и его можно осуществить.

— Помни, Генрих, мы не должны идти на поводу у слухов, — предостерег Суздальцев. — Кому-то выгодно плести заговор против Эдварда и увести следствие с истинного пути. А этот парень слишком слаб волей, чтобы разорвать сети, в которые его загнали обстоятельства.

18

Несколько дней Милена была рассеяна и всецело поглощена раздумьями. Если случалось сыну войти в комнату, когда она разговаривала с Феликсом, оба тотчас умолкали. Она чувствовала, что ее, казалось бы, размеренная и предсказуемая жизнь вот-вот будет нарушена. Феликс стал другим. Она не могла не заметить резкой в нем перемены: в его жестах и движениях ощущалась нервозность, на лице то и дело странным огоньком горели глаза.

— Сегодня плохая суббота, — пробурчал он, углубившись в кресле и попивая из горлышка пиво. — Весь поселок возбужден и на все лады судачит, разнося слухи об убийстве настоятеля церкви.

— Отец Роман мертв?

— Мертвее не бывает. Его всего изжарили на холмах.

— Жаль церковника, — с показным сочувствием заметила она, выкладывая на журнальный столик тарелки с закусками и пузатую бутылку бренди. — Но что только не бывает в нашей жизни?

Все последние дни Милена не раз задавала себе один и тот же вопрос: как дальше строить свои отношения с Феликсом? Камнем преткновения в их отношениях по-прежнему являлся Денис: он раз за разом все больше проявлял свою агрессивность к “другу семьи”. Она часто старалась закрывать глаза на это, и тогда ее тянуло к Феликсу, как свободную самку к желанному самцу. Ей тридцать семь, и жизнь не успела лишить ее блеска, красоты и шарма. Подобным женщинам часто нравятся такие, как Феликс, — с бесшабашной и лихой манерой держаться на людях, с разгульным и беззаботным характером, внешним обаянием и вспыльчивым нравом.

Закончив хлопотать возле стола, она разлила в стопки коньяк и примостилась рядом.

— Бог с ним, с отцом Романом, — сказала она полушутя и полуиронично, поднося стопку ко рту. — Давай выпьем за нас. — Милена в несколько глотков опорожнила содержимое сосуда. — У меня начинает кружиться голова, — засмеялась она и посмотрела на него с наигранным укором. — Только, пожалуйста, не надо больше набрасываться на Эдварда. Он сам