Во вражьей шкуре - Александр Николаевич Карпов

– Старик этот на самом деле настоящий немец. Только этого никто не знает. Лет десять назад в наших краях объявился. Лесником до войны был. С матерью моей потом начал сожительствовать. Только не ладят они, ругаются все время. А про то, что немец, так это он, когда напился сильно, сам разболтал. Ругался тогда сильно по-ихнему. Лепетал, что офицер. А в германскую войну, еще в четырнадцатом году, в плен попал. А потом, как протрезвел, ничего не помнил. А мы сами побоялись про то ему сказать. Как немцы нас оккупировали, он им тайно прислуживать стал. Только так, чтоб партизанам для вида помогать, все у них выведывать, а потом передавать это куда-то.

За дверью послышалась возня. Женщина отстранилась от стола и ушла на кухню. Старая хозяйка в это время вошла в дом. Покрутившись в спальне, она обратилась к Максиму:

– Я вам там постелила. Можете лечь. – И снова вышла за дверь.

– Ты ляг там, – прошептала у входа в кухню молодая хозяйка, – а как все стихнет, тикай в окно – я его сейчас со щеколды сниму – и беги в лес. Поспишь на траве. А чтоб не зябко было в лесной сырости – вон тулуп со стены прихватишь.

Она кивнула в сторону висевшей на гвоздях у входа в спальню верхней одежде.

– Ворчун все равно только с рассветом назад вертается, – добавила она.

– Так что же вы с Ворчуном не порвете, если даже из-за него сегодня ваш юный родственник погиб? – спросил женщину Максим.

Она отвернулась от парня, помолчала какое-то время и ответила:

– Я при матери. Без нее не могу никак. Хворая я. Потому с ней до сих пор. Меня поэтому и замуж никто не взял. Живу тут на хуторе вдали от всех. Никому не показываюсь. Как она решит, так и будет.

– А партизанами кто командует? И где они вообще находятся? Лагерь у них есть какой? – перешел Максим к самым интересующим его вопросам.

– Не знаю я, где они постоянно находятся. Только нас они не очень сильно беспокоили, – продолжила женщина, еще раз с испугом в глазах посмотрев во все окна в доме. – Еще раньше, по весне, в том месте, где наших солдат в плену держали, восстание было. Бой сильный произошел. Многих поубивало. Что наших, что немцев. Вот с тех пор и повелись где-то по округе люди, которых Ворчун партизанами назвал.

– И к вам приходили на постой? – снова спросил ее Максим.

– Так он сам и привел, – ответила она. – А потом еще приводил. Только потом всегда где-то недалеко от нас бой происходил. Приведет одних, накормит, спать уложит, а сам на телегу и к старосте в соседнюю деревню. А тот гонца к немцам засылает. Хутор наш до сегодняшнего дня они не трогали. Впервые заявились. Ждали кого-то. Он и пришел. Его и взяли. Только родственника нашего, Илюшу, подстрелили.

По щеке женщины потекла слеза. Она смахнула ее краем платка и удалилась на кухню.

Ночью, как и просила его младшая хозяйка хутора, Максим тихо поднялся с постели, снял на ощупь со стены предложенный ему короткий тулуп, осторожно приоткрыл окно и выбрался в него на двор. Миновав хутор, ушел в лес и расположился для сна на открытом воздухе на том самом месте, где наблюдал со стороны за гитлеровцами в момент их убийства убегавшего Ильи.

Едва начало светать, он пробудился от шума лошадиных копыт. Разведчик приподнял голову и увидел возвращающегося назад из поездки старика, прозванного женщинами Ворчуном. Ехал он не один. Вместе с ним на телеге сидели еще двое мужчин в гражданской одежде, с повязками полицаев на рукавах и с оружием в руках. Когда до въезда на территорию хутора оставалось около полусотни метров, старик остановил телегу, они спрыгнули с нее и отбежали в лес, где расположились недалеко от Максима. Ворчун тем временем скрылся за воротами.

– Вот здесь будем ждать, – донесся до разведчика голос одного из мужчин.

– А кого ждать-то? – спросил его второй.

– Кто появится, старик сказал, подозрительный, того и будем ждать, – нервно ответил ему первый. – Главное, не высовываться и никак не выдавать себя. Продержимся до обеда, а там и немцы сами подъедут. Тогда нам тут уже делать будет нечего. Пускай сами со всеми разбираются. Наше дело маленькое.

Максим притаился. Полицаи находились слишком близко от него. Одно неловкое движение могло выдать его присутствие. Дождавшись, когда солнце взойдет повыше и обзор от этого станет лучше, а заодно освоятся и расслабятся в засаде полицаи, он начал осторожно отползать в глубь леса, чтобы отойти от них подальше и продолжить наблюдение за ними со стороны. Через несколько минут Максим нашел удобное место для обзора и самого хутора, и вооруженных мужчин возле него, и дороги, на которой вчера вызволил из плена своего боевого товарища. Оставалось только ждать и наблюдать за происходящим вокруг.

Когда совсем уже рассвело и заиграл яркими красками новый день, Ворчун выехал на запряженной лошадью телеге из хутора и направился прямо на то место, где залегли привезенные им полицаи. При этом он что-то вез на повозке. Подъехав к ним, он спешился, приблизился и произнес:

– Вставайте. Некого пасти сейчас. Убег еще ночью мой постоялец. Видать, почуял неладное. Надо было его мне самому спеленать, как заснет. Но больно крепкий на вид казался. Явно тренирован где-то под Москвой в разведшколе и заброшен в наши леса на парашюте для связи с партизанами.

Он сплюнул себе под ноги, огляделся по сторонам и добавил, обращаясь к полицаям:

– Пойдемте, поможете хлопчика одного схоронить.

Максим догадался, что старик хуторянин говорил сейчас о нем, упомянув некоего постояльца. Он даже улыбнулся, отметив его наблюдательность и проницательность, когда тот отметил видимые в нем навыки разведчика. А на телеге, как он понял, лежал приготовленный к захоронению погибший вчера Илья.

Полицаи, немного тихо поворчав, отправились помогать старику с его хлопотами. Максим проследовал за ними, решив в любом случае продолжать наблюдение и по возможности послушать их разговоры. Вскоре к процессии присоединились облаченные в траурные платья заплаканные женщины. Они молча встали у почти готовой на краю леса могилы и тихо причитали, одновременно с этим ругая старика за то, что тот не по канонам хоронит парня – на второй день, а не на третий. Не созывает для погребения родню, не проводит