Альпийская охота - Александр Александрович Тамоников

Зальцман отвернулся, зажмурившись. — Бомбы для Лондона? Ракеты для детей? Вы создавали смерть, герр доктор. И только когда смерть пришла в ваш дом, когда ваши города превратились в пепел, вы что-то поняли?

— В отличие о Клаусена, я понял раньше. — Голос Зальцмана дрогнул. — Я понял, когда увидел, что мы делаем с людьми. Не с англичанами. Не с русскими. Со своими. С теми, кто не подходил под их расовые стандарты. Я понял, что мы построили не заводы. Мы построили конвейер смерти. И Клаусен… ему было все равно. Ему нужны были цифры. Точные цифры. Угол наклона, тяга двигателя, скорость сгорания топлива. А о том, что топливом служат люди, он предпочитал не думать.

В машине повисла тишина. Только ветер свистел в ушах и шуршали мелкие камешки под колесами. Буторин на заднем сиденье заворочался, что-то пробормотал про философов, которым неймется, и снова затих.

— Я почему заговорил на эту тему, Август. У нас приказ, — сказал Коган после долгой паузы. Голос его стал жестче, суше. — Клаусена и материалы взять любой ценой. Если не возьмем живым — уничтожить. Вместе с материалами. Чтобы ни один листок не уплыл за океан. — Оперативник выдержал паузу, давая Зальцману осознать услышанное.

— Вы понимаете, что это значит, доктор? Если Клаусен заартачится, если попытается сдаться американцам с этими ящиками, мне придется стрелять. На поражение. И не только в него. В машину. В груз. Во все, что там будет.

Зальцман медленно повернул к нему лицо. В глазах его плескался ужас, смешанный с чем-то похожим на облегчение.

— Вы убьете его? — переспросил он. — Без суда? Как собаку?

— А он заслужил, чтобы его судили? — Коган усмехнулся, и усмешка эта не предвещала ничего хорошего. — Суд уже был. В Нюрнберге скоро будет суд. Но если его материалы попадут к тем, кто захочет начать все с начала, — считайте, что суда не было. Что не было ничего. Ни лагерей, ни пепла, ни нашей крови. Они просто спишут это на ошибки молодости и начнут новую гонку. Уже против нас.

Зальцман молчал, вцепившись руками в колени. Костяшки его пальцев побелели.

— Вы согласились, вы добровольно пришли к нам, — продолжал Коган, не глядя на него. — Я вас понимаю, я вам верю. А вот другие? А вы сами себе верите, вы приняли решение. Ведь могут подумать, что вы решили, что с победителями быть выгоднее?

— Нет! — Зальцман выкрикнул это так громко, что француз на заднем сиденье вздрогнул. — Не выгоднее! Я… я не хочу, чтобы это повторилось.

Он перевел дыхание, заговорил тише, но с какой-то отчаянной горячностью:

— Вы думаете, я не понимаю, что вы со мной сделаете после того, как я укажу вам Клаусена? Допросите, проверите, может быть, расстреляете? Я все понимаю. Но Клаусен… он продаст документы американцам. А американцы не знают, что это такое. Они не видели, как горят города. Как люди превращаются в тени. Они думают, что это просто новая игрушка. Новая пушка. Они захотят иметь самую большую пушку. Тем более что она может наводиться без помощи человека, только математически, образно говоря. И тогда…

Ученый замолчал, сглотнул. Ветром ему бросило в лицо прядь седых волос, но он не убрал ее.

— Тогда — новая война, — закончил за него Коган. — Вы это хотите сказать?

— Да. — Зальцман посмотрел на него в упор. — Ваша страна потеряла миллионы. Вы не захотите новой войны. Вы захотите отстроиться, захотите жить. А они — они ничего не теряли. Они не знают цены. Они будут гнаться за превосходством. Этого нельзя допустить.

Коган сбавил скорость, входя в крутой поворот следом за вездеходом, в котором ехали Сосновский и Шелестов. Дорога здесь сужалась, скала нависала над ними серой громадой, влажной и холодной. Где-то высоко, в разрывах облаков, блеснула снежная вершина, ослепительно-белая на фоне бледно-голубого неба.

— Значит, — медленно проговорил Коган, — если я не смогу взять его живым и мне придется его уничтожить… вы готовы на это смотреть? Готовы принять, что ваш коллега, ваш друг, ваш единомышленник сгорит в собственной машине вместе с чертежами?

Зальцман долго молчал. Так долго, что Коган уже решил, что ответа не последует. Но когда машина выползла на очередной прямой участок дороги, немец заговорил тихо, с трудом выговаривая слова:

— Он не друг. Он никогда не был другом. Он был машиной. Идеальным механизмом для производства смерти, как я теперь понимаю. Если его нельзя остановить по-хорошему — значит, надо остановить по-плохому. Я сам приложил руку к созданию нацистской идеологии уничтожения других рас. Мне и отвечать.

Коган бросил на него взгляд. Что-то дрогнуло в его обветренном, усталом лице. То ли уважение, то ли горькая усмешка.

— Вас никто не собирается после этой операции ликвидировать, уничтожать. Глупости какие-то вам в голову лезут. Вы нам поможете, и вернемся назад. А потом вы будете строить новую Германию, новую науку, — сказал он. — Мы не мстим народу, мы хотим наказать только тех, кто совершал преступления против человечности, против нашего народа, народов Европы. За преступления нацистов должны отвечать сами нацисты, а не немцы. Я хочу, чтобы вы это понимали.

Зальцман побледнел еще больше, но не отвел взгляда.

— Я понял, — выдохнул он. — Я сделаю.

В этот момент Леблан на заднем сиденье стал указывать вперед рукой, едва не задевая голову Когана.

— Смотрите, там не дорога, а сущий ад. Видите, как вездеход таскает из стороны в сторону?

Коган впился взглядом в дорогу. Теперь каждый поворот был опасен, каждое мгновение могло стать последним. Но останавливаться было нельзя.

— Держитесь, профессор! — рявкнул Коган. — И вы там сзади, Этьен!

Зальцман судорожно вцепился в поручень. Его трясло. Но в глазах, устремленных на убегающую вверх ленту дороги, не было страха. Было что-то другое. Обреченность. И надежда…

Машина взревела, входя в очередной вираж. Под колесами взвизгнул гравий. Внизу, глубоко в долине, блеснула зеркальная гладь горного озера — спокойная, равнодушная, вечная. А наверху, за острыми пиками скал, уже клубились тяжелые облака, предвещая скорый дождь или низкую облачность, которая закроет перевал. На той стороне, на спуске, станет легче, но через этот перевал, которым здесь мало кто пользуется, надо как-то умудриться проехать.

— Надо остановиться и воды долить в радиатор, — предложил Коган, когда перевал остался позади и дорога медленно стала идти под уклон. — Шелестову посигналить, что ли? У них там радиатор не кипит еще?

Буторин проворчал что-то нелестное, касающееся радиаторов, серпантинов, перевалов и беспокойной жизни, которая спокойнее не стала после окончания войны. Они решили не сигналить, а подождать, когда дорога пойдет резче вниз