Альпийская охота - Александр Александрович Тамоников

— Он застрелился, — пробормотал Зальцман, глядя на тело. — Понимаете, для него лучше смерть, чем поражение.

— Это естественно, — ответил Сосновский. — Член НСДАП, ответственный сотрудник СД. Для него честь офицера — это честь рейха…

— Перестаньте! — вдруг выкрикнул Зальцман. — Хватит лгать, хватит играть мной! Я уже понял, что вы не немцы. Вы русские, и вы ищете профессора Клаусена, чтобы завладеть его мозгами, чтобы они не достались никому, только вашей стране.

— Послушайте меня, Август, — начал было Сосновский, но профессор только отмахнулся от него рукой, как от назойливой пчелы, и побрел, по-стариковски шаркая ногами, в сторону ворот. Опущенные плечи, поникшая голова. Для всех крушение надежд — это трагедия. Некоторые вон даже стреляются, думал Шелестов. Только нам сдаваться нельзя, запрещено нам сдаваться, биться головой о стену и сотрясать воздух рыданиями. Нам надо думать, думать и думать. Он шагнул было за немцем, но его остановил Коган.

— Погоди, Максим, дай я попробую.

Коган догнал немца на просторной площадке перед воротами, залитой ярким весенним солнцем. Здесь было много следов машин, обрывков бумаги, обломков ящиков. Немцы не таились больше, они удирали, стараясь забрать с собой самое ценное. Теперь здесь было тихо. И здесь, и там, где недавно гремели бои и гибли люди. Эта тишина звенела в ушах, пугая больше, чем недавний гул бомбардировщиков. Где-то в долинах еще дымились развалины, а здесь, среди вечных снегов и острых скал, царил ледяной, равнодушный покой. Август Зальцман сидел на пустом деревянном ящике у каменной отвесной стены и, зябко кутаясь в свой грязный пиджак, смотрел на долину внизу. Он все еще не мог прийти в себя. Еще неделю назад он был военнопленным, тупым и покорным номером в лагере для интернированных. Потом русские им заинтересовались и перевезли в старый австрийский замок. А теперь он сидит здесь, в горах, «спасенный» людьми, которые выдают себя за немецких офицеров. Но Зальцман больше не верил в этот спектакль. Он слишком хорошо знал немецкую военную машину, чтобы не заметить фальшь. Эти люди были русскими. Русскими, которые разыграли целую пьесу с его похищением, чтобы он, Зальцман, помог им найти Клаусена.

Борис Коган стоял рядом и молчал, вглядываясь в голубую даль. Он чувствовал тяжелое дыхание немца, его страх и зарождающееся упрямство. Теперь уж точно пора было кончать с игрой в группу офицеров СД, которые работали по личному приказу Гиммлера. И Коган начал говорить. Его голос был тихим и почти печальным.

— Герр Зальцман, вы неглупый человек. Вы уже все поняли. Мы не СД, не СС. Мы не гестапо. И мы не освобождали вас из чувства милосердия или исходя из вашей ценности для рейха, который перестал существовать вместе со своими кровавыми главарями. — Коган говорил по-немецки чисто, но с той особенной, чужой интонацией, которая и выдает иностранца. Зальцман вздрогнул, услышав правду, о которой старался не думать, но которая незримо и упрямо преследовала его все эти годы, когда у власти в Германии были нацисты. Он сжался, ожидая угроз. Но Коган не двигался. Он смотрел на немецкого ученого в упор, да и не было в его взгляде ненависти.

— Вы знаете Клаусена, — продолжил Борис. — Вы работали с ним. Он гений. А его исследования — это не просто формулы. Это будущее. Будущее войны. Тот, кто первым поймет, что он изобрел, получит власть, перед которой померкнут все армии мира. Сейчас он бежал. Он хочет продать свои знания американцам. Этого нельзя допустить. — Зальцман поднял голову, и в его глазах блеснула злость.

— Нельзя допустить, чтобы знания достались американцам? А русским, значит, можно? Вы обманули меня. Вы играли со мной как с пешкой! Почему я должен вам помогать? Вам, а не им?

Коган подвинул другой ящик и сел напротив Зальцмана. Он сцепил свои пальцы, стараясь подбирать слова нужные, простые и правдивые. Это так сложно — переубедить человека, когда он в отчаянии, переубедить его, что не все потеряно и что впереди его ждет счастье. Наверное, так же трудно, как попытаться переубедить человека сытого и всем довольного в том, что завтра все это кончится и он окажется сирым и голодным, всеми презираемым.

— Хорошо, — тихо сказал Борис. — Давайте будем говорить просто, понятными словами и образами. Вы хотите знать, кто я такой на самом деле? Моя фамилия Коган. Я еврей. Я родился в Москве, в семье сапожника. А здесь, в рейхе, ваш фюрер, которого вы, возможно, еще вчера уважали, объявил меня «недочеловеком».

Зальцман смотрел на него с изумлением. Этот человек, офицер советской разведки, который вел себя так властно и уверенно, был евреем? Тем, кого пропаганда Геббельса рисовала жалким и трусливым?

— Да, — усмехнулся Коган, заметив его удивление. — Смешно? Меня, еврея, ваши соотечественники с собаками травили бы на улицах Берлина. Но сегодня я здесь, и я прошу вас о помощи. И я хочу, чтобы вы поняли, Август, одну простую вещь. Я не горжусь тем, что мы вас обманули. Это грязная работа. Но скажите мне, Август, — голос Когана стал жестче, — вы знаете, сколько таких, как я, таких, как моя семья, ваших соседей, ваших коллег, которые вдруг стали «не теми», было уничтожено в газовых камерах? Сколько цыган сгинуло в болотах? Сколько славянских женщин и детей расстреляно в оврагах под Киевом, в белорусских деревнях, под Ленинградом?

Каждое слово падало в тишину как тяжелый камень. Зальцман побледнел и отводил глаза, а Коган упрямо пытался заглянуть в них, увидеть, что там внутри у этого человека. Ученый помнил. Он не мог не помнить. Вспомнил, как в тридцать восьмом его дядю, старого заслуженного солдата-ветерана, уволенного из университета, увезли в Дахау. Как соседка-еврейка, фрау Гольдштейн, бесследно исчезла. Он старался не думать об этом, опьяненный парадами и победными реляциями, но сейчас, здесь, в горах, под пронизывающим взглядом этого русского еврея, пелена спадала.

— Я знаю, — прошептал Зальцман.

— Миллионы, Август, — продолжал Коган. — Не десятки, не сотни. Миллионы. Сожжены, задушены, расстреляны. За то, что они другой национальности. Вы были все эти годы частью машины, которая это делала. Может, вы и не стреляли, но вы работали на нее. А теперь вы говорите мне о честной и нечестной игре? Я не хочу сказать, что всегда цель оправдывает средства. Но у нас не было иного выхода. Мы слишком поздно узнали о том, где находится эта лаборатория, чем в ней занимается Клаусен. Погибли люди, которые должны были сделать это. И послали нас. Да, мы