Альпийская охота - Александр Александрович Тамоников

Виктор спихнул с себя небольшие камни, стряхнул с плеч и колен пыль и закашлялся. Кашель душил его, пока он не достал из вещмешка чистую нательную рубаху, налил на нее сверху воды и прижал к лицу, сделав, таким образом, фильтр. Кашель прекратился не сразу, но дышать стало легче. В клубах оседающей пыли появились мутные лучики света от фонариков. Буторин устало улыбнулся. Приятно же, черт возьми, радовать товарищей. Например, тем, что он остался жив. Он посмотрел в сторону прохода, где проступали очертания решетки. Она стояла на месте, но в центре ее зияла рваная, дымящаяся дыра. Когда подбежали Шелестов и Сосновский, когда Коган стал деловито осматривать его голову, беспощадно светя фонарем в глаза, Буторин повернулся и, неистово кашляя, стал тыкать рукой в сторону решетки с распахнутой настежь створкой. Буторин откашливался, сплевывая вязкую слюну, полную мокрой пыли, и встал, опираясь на руку Шелестова. Нога вообще-то болела там, где по ней ударил камень, но идти он мог. Ничего, это заживет. Это не смертельно. Главное, что он опять начал слышать голоса. Пока, правда, неразборчиво, гул какой-то, но и он пройдет.

Глава 6

Пыль осела. Тоннель поднимался вверх, и потянуло свежим воздухом. Буторин дышал с хрипом — горный воздух обжигал забитые пылью легкие своей стерильной, нездешней чистотой. Майское солнце, равнодушное к человеческой суете, заливало ярким светом горные вершины Альп, растапливая снежные шапки и наполняя воздух свежестью и влагой. Они шли уже несколько минут и понимали, что идут по какому-то бывшему складу. Вдоль каменных стен стояли стеллажи, грубо сколоченные столы с остатками ящиков, упаковок, кожухов какого-то оборудования, мотков кабелей и проводов с наконечниками. Справа открывалось большое пространство, пещера неожиданно расширилась. Шелестов махнул рукой, и они вошли внутрь.

В нос ударил запах — резкая химическая вонь каких-то дезинфекторов и реактивов. А еще перегретой изоляции и паленой бумаги, которая смешалась с запахом мокрой земляной пыли, свежих кедровых и сосновых дров. Эхо шагов гулко отдавалось под сводами, лучи фонарей метались по сторонам, выхватывая картины панического беспорядка. Оперативники двигались осторожно, хотя было ясно — здесь пусто.

Пещера не расширялась людьми. Это были ее природные размеры и очертания. Несомненно, именно здесь и располагалась лаборатория. То, что еще месяц назад было гордостью рейха — «секретная радиотехническая вотчина профессора Клаусена», — теперь походило на вывороченные внутренности гигантского механизма. Везде царил хаос бегства. Тяжелые железные шкафы были опрокинуты, их дверцы, сорванные с петель, валялись на полу, перегородив проход. Буторин, широкоплечий и молчаливый, носком сапога перевернул груду искореженного металла — это был остов осциллографа, чей экран теперь был безжизненным и разбит вдребезги.

— Торопились, — глухо констатировал Сосновский. Оперативник, присев на корточки, провел пальцем по боковой поверхности какого-то прибора. Тонкий слой белесой пыли и стеклянной крошки прилип к коже. Лампы били намеренно и торопливо. Дальше, в самой глубине грота, куда не доставал свет фонарей, чернело большое пятно на каменном полу. Оперативники подошли ближе, но уже издалека по запаху поняли, что это могло быть. Кострище. Но жгли здесь не для того, чтобы согреться. Коган подошел к очагу и поковырял в нем какой-то щепкой. Он осторожно, будто хирург, ковырялся в пепелище, извлекал обгоревшие листы. Серая труха, еще хранящая тепло, рассыпалась в прах от малейшего прикосновения. Верхние слои сгорели дотла, превратившись в невесомые хлопья, похожие на лепестки уродливых цветов. Но нижние… Коган подцепил уголок уцелевшей бумаги. Она была коричневой по краям, ломкой, но текст — столбцы цифр, готические буквы и какие-то схемы — еще можно было различить.

— Немного успели спалить, — тихо, почти шепотом сказал Коган. — Спешили сильно. Схватили основное и бежали. Остальное бросили. Поди теперь разберись — важное оно или нет.

Шелестов стоял в центре этого разгрома неподвижно и только поворачивал голову из стороны в сторону. Он смотрел на верстаки, с которых были сброшены катушки индуктивности, похожие на мотки золотистой проволоки, на раздавленные кварцевые резонаторы, блестевшие в луче его фонарика как осколки драгоценных льдинок. В голове пульсировала одна мысль, тяжелая, как камнепад: «Не успели». Сведения, добытые с таким трудом, вели сюда, в эту дыру. Здесь, по данным перехваченных разговоров и показаний пленных, Клаусен, гений радиотехники, создавал систему наведения, способную перечеркнуть послевоенный баланс сил. Систему, которая нужна была Москве так же остро, как и Вашингтону.

— Сколько? — спросил Шелестов, не оборачиваясь. — Сколько дней прошло?

Коган еще раз осмотрел пепелище, потрогал остывший металл какого-то агрегата, заглянул в банки из-под консервов, приспособленные немцами под пепельницы.

— День или два. — Его голос звучал глухо. — Максимум три. Точнее трудно сказать. Здесь постоянная температура и высокая влажность. Пепел еще сырой, не рассыпался в пыль окончательно. Масло в этих банках не застыло. Ушли они, а вот все ли успели вывезти?

Сосновский выпрямился и пнул пустой ящик из-под приборов. Тот с грохотом отлетел, ударившись в стену, разбудив эхо, которое долго металось по залам. Буторин медленно шел по каким-то следам. Множество ног, следы волочения привлекли его внимание. Он свернул за поворот, а потом позвал оттуда.

— Сюда, ко мне! Тут у них главный выход. И машину загоняли в пещеру. Судя по следам — «Опель». Легковая и грузовая. На колесах они далеко ушли. Может быть, они уже у американцев. Опоздали мы…

В этой фразе прозвучал приговор. «К американцам». Шелестов представил себе, как этот проклятый профессор, прихватив расчеты, чертежи и, возможно, готовый образец, сейчас трясется по серпантину где-то в получасе езды отсюда навстречу патрулям союзников. А может, он уже там. Уже пожимает руку какому-нибудь улыбчивому майору из OSS, который тут же сажает его в транспортный самолет до Штатов.

В груди у Шелестова закипала глухая, бессильная ярость, которую он привык подавлять стальным усилием воли. Они прошли пол-Европы, они первыми ворвались в это проклятое логово, но главный приз ускользал. Лаборатория была мертва. Это была не просто пещера с разбитым железом — это был их проигрыш. Время, которое они так отчаянно преследовали, обыграло их.

И тут Мария, которая обходила пещеру вдоль стен, вдруг отскочила в сторону, чуть не сбив с ног стоявшего рядом Зальцмана. Немец закрыл рот рукой и стоял, глядя куда-то вниз с ужасом. Оперативники подбежали, опасаясь, что девушка по неопытности могла натолкнуться на что-то заминированное. Но картина, открывшаяся им, была скорее трагичная, чем опасная. На полу, прижавшись спиной к каменной стене, сидел мертвый мужчина в форме с эмблемами СД и погонами штандартенфюрера. В его руке, безвольной и мертвой, еще был зажат пистолет.