Альпийская охота - Александр Александрович Тамоников

в долинах, уже буйствовала яркая, сочная зелень, а над ней, вздымаясь к небу, высились громады гор, чьи вершины всё еще хранили в своих складках ослепительную белизну вековых снегов. Воздух здесь, на высоте, был особенно чист и пьянил, смешивая запах нагретой хвои, оттаявшей земли и далекого холодного льда.

Две трофейные машины — видавший виды штабной вездеход и мощный американский «Додж» — медленно, с осторожностью преодолевали подъем. Группе теперь было понятно, что она напала на след Клаусена, что он где-то впереди и он точно стремится попасть в американскую зону. Война закончилась всего несколько дней назад, тишина стояла непривычная, звенящая, нарушаемая лишь шорохом шин по гравию да редким птичьим пересвистом.

Леблан сидел рядом с Машей на боковом сиденье и смотрел сбоку на ее лицо, на ее руки, которые зябко запахивали на груди брезентовую куртку. Мария — невысокая, ладно скроенная девушка с туго заплетенной русой косой, уложенной короной вокруг головы. Ее глаза цвета балтийской волны сейчас были задумчивы и устремлены на проплывающие мимо пейзажи. Этьен смотрел на нее и не мог наглядеться. Еще две недели назад в суматохе подготовки группы «Химера» он знал ее только как Марго — радистку из группы советского разведчика в Берлине, невероятно собранную и холодноватую девушку с пронзительным взглядом. И только здесь, в тесном пространстве машины, петляющей по горным дорогам, пришло это щемящее открытие. Марго оказалась Марией. Машей, как ласково называют ее русские. Это имя звучало для него теперь словно музыка, от которой странно и сладко сжималось сердце. Война, сводившая людей и разлучавшая их с чудовищной несправедливостью, вдруг сделала ему подарок — свела его с ней.

Этьен в свои тридцать с небольшим был высок, худощав, с резковатыми, но благородными чертами лица и руками человека, который больше привык держать перо, чем оружие. Леблан всех убеждал, что в Сопротивлении он оказался из-за ненависти к нацизму, а не из-за природной воинственности. Он был поэтом и журналистом в мирной жизни, и сейчас, глядя на эту первозданную красоту вокруг, он чувствовал, как слова, копившиеся в нем все эти долгие страшные годы, рвутся наружу. Ему хотелось говорить ей о красоте, о жизни, о будущем, о том, что переполняло его душу.

— Мари… Маша, — тихо начал он по-немецки, инстинктивно понижая голос, чтобы его не слышал водитель. Он сожалел, что она не понимает французский язык. — Посмотри. Это невероятно. Это победа не только над врагом, это победа жизни над смертью. Этот снег на вершинах и эта зелень внизу… Весна, которая не сдается.

Мария чуть повернула голову, взглянула на него. В ее взгляде не было кокетства, только спокойное внимание.

— Да, Этьен, красиво, — просто ответила она. — У нас на Урале тоже есть такие места. Суровые, но красивые.

— Урал, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Я слышал, это край камней и стали. Но ты… ты не похожа на камень, Маша. Ты похожа на эту реку внизу — светлую и быструю.

Девушка чуть заметно улыбнулась, но промолчала, глядя на дорогу. Этьен воспринял это как разрешение продолжать. Он глубоко вздохнул, набираясь храбрости. Машина, взревев мотором, одолевала очередной крутой подъем, и на миг в окно ворвался запах талого снега и хвои.

— Маша, — голос Этьена дрогнул, но он заставил себя говорить твердо, глядя на ее тонкий профиль. — Послушай меня. Война кончилась. Скоро мы выполним это задание, и наши дороги разойдутся. Я не знаю, что будет завтра, но я знаю, что чувствую сегодня. Я думал, что за эти годы во мне умерло все человеческое, что осталась только злость и усталость. Но когда я увидел тебя… настоящую тебя… я понял, что ошибался.

Мария замерла, ее пальцы чуть крепче сжали ремень рации. Она не поворачивала головы, но Этьен видел, как дрогнули ее ресницы.

— Я полюбил тебя, — сказал он просто, без тени пафоса, с той мужественной нежностью, на которую способны только сильные и искренние люди. — Я понимаю, это безумие, так мало зная… Но я знаю главное: ты чистая, ты добрая, ты смелая. Я не хочу тебя терять. Поедем со мной во Францию, когда все закончится.

Мария наконец повернулась к нему. В ее глазах, глубоких и серьезных, отражалось удивление и что-то похожее на боль. Она открыла рот, чтобы ответить, но он мягко, но настойчиво остановил ее, подняв руку.

— Нет, не отказывай сразу. Просто послушай. Ты не представляешь, что такое Париж весной. — Он заговорил быстрее, увлекаясь. — Ты видела горы, они величественны, но они пустынны. А Париж — это сердце мира, Маша. Представь себе вечер на набережной Сены. Ты и я. Мы идем вдоль старых каменных парапетов, а под нами вода отсвечивает золотом и серебром от тысячи фонарей. Воздух там мягкий, чуть влажный, пахнет кофе и каштанами.

Он перевел дух, видя, что она слушает, завороженная не столько словами, сколько той страстью, с которой он говорил.

— А утром мы пойдем на Монмартр. Это высокий холм, как эти перевалы, только вместо снега там виноград и старые домики. Там улицы такие узкие и крутые, что кажется, будто взбираешься по ним прямо к небу. А на самой вершине стоит белая-белая базилика Сакре-Кер, она видна отовсюду. Мы будем пить кофе в маленьких кафе, где за соседним столиком художник рисует прохожих и никто никуда не спешит, Маша. Никто не стреляет. Никто не кричит.

Машину тряхнуло на ухабе, но Этьен даже не заметил.

— А Нотр-Дам! — Глаза его горели. — Ты увидишь его, огромное каменное чудо, величественное и красивое, с химерами, которые смотрят на город сотни лет. Это самая настоящая сказка из камня. И широкие Елисейские Поля… А вечером мы можем просто сидеть на траве под Эйфелевой башней, смотреть, как на ней зажигаются огни, и слушать, как где-то играет аккордеон. Там все поют, Маша. И я хочу, чтобы ты была рядом, когда я снова смогу петь.

Он замолчал, обессиленный и счастливый от того, что наконец высказал все это. Мария смотрела на него, и в ее взгляде, в этой бездонной синеве, таяла привычная настороженность. Она видела не врага, не союзника по оружию, а мужчину, который открывал ей дверь в другой, немыслимый, мирный мир. Мир, где главной опасностью было выбрать, куда пойти гулять вечером. Ее губы дрогнули в робкой, несмелой улыбке.

— Париж… — тихо, почти про себя, повторила она. Звук этого слова на ее языке показался ему самым прекрасным звуком на свете. — Это так далеко, Этьен. И так странно… После всего этого… Просто сидеть на