Альпийская охота - Александр Александрович Тамоников

ты молчишь, Этьен? — спросил Шелестов. — Ведь все же ясно. Это ты навел на нас группу СД. И следом идет еще одна, только она не будет сейчас нападать, да? Она дождется, когда мы найдем Клаусена, догоним его? А потом что?

— Вы же знаете, — хриплым от волнения голосом ответил француз. — Они хотят, чтобы он не достался американцам.

— Как ты попал в группу «Химера»? — спросила Мария, идя на француза с вытаращенными от гнева глазами. — Ты уже тогда был предателем, да?

— Меня удалось к вам внедрить в самый последний момент, — кивнул Этьен.

— Так это ты все устроил, из-за тебя группа погибла? Это ты?

Мария бросилась к Когану, пытаясь вырвать из его руки пистолет, но Борис вовремя понял намерения девушки и не дал ей убить Леблана. Шелестов взял за плечи Марию и отвел в сторону.

— В машину его. Витя, охраняй как зеницу ока. Мы еще поговорим, а сейчас нам надо отрываться от преследователей. Пусть они поищут нас без записочек.

— Подонок, какой-же ты подонок, — зашипела Маша. — Париж, Монмартр, Эйфелева башня! Ты и Париж свой продал, и всю Францию. Ты сколько людей погубил, мерзавец? Ты же специально этого гауптмана застрелил, потому что он знал, что ты среди нас предатель?

— Маша, хватит, возьми себя в руки, — приказал Шелестов. — Бери рацию и в переднюю машину. По коням, ребята, трогаемся!

Ночь сгустилась над горами, плотная и беспросветная, как та черная тоска, что поселилась в груди Марии. Рация пока молчала, машины шли в темноте почти на ощупь, чтобы не выдавать себя, но в ушах у девушки до сих пор стоял не шум эфира, а тот самый голос. Голос Этьена.

Он звучал снова и снова, прокручиваясь в памяти помутневшей пластинкой. Его мягкий, чуть хрипловатый тенор с обволакивающим акцентом, с которым он говорил по-немецки, слова, которые она приняла за правду. «Мари, ангел мой… Когда все это кончится, я увезу тебя в Париж…» Тогда, всего несколько часов назад, он сидел рядом, когда он смотрел на нее своими бездонными глазами, эти слова согревали. Она чувствовала, как заходится сердце не только от опасности, но и от близости этого странного, молчаливого обычно француза.

А теперь ее тошнило от этих воспоминаний. Физически тошнило, до спазма в горле. Мария сидела, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на брезенте. Там, за этой тонкой тканью, ночь и эсэсовцы, которые идут по их следу. Там в задней машине спит и он. Притворяется. Играет свою роль с тем же актерским мастерством, с каким всего несколько часов назад клялся ей в вечной и самой красивой любви. Человек, который погубил всю группу «Химера», который готов убить и других.

Первой пришла не злость. Сначала пришло ледяное, парализующее изумление, когда Коган показал записку, когда рассказал, что давно стал подозревать Леблана. Сначала показалось ей глупой шуткой, ошибкой. Она даже хотела рассмеяться, защитить его, сказать, что это невозможно, что она знает его, слышала его сердце, его голос честного человека. Но она промолчала. Потому что в ту же секунду картинка в голове сложилась как кусочки разбитого зеркала. Его внезапная осведомленность о маршрутах. Его «случайные» отлучки. Вопросы, которые он задавал якобы от незнания, но которые выдавали в нем человека, ищущего подтверждения своим данным. И это признание в любви… Боже, какая же она дура! Это же был не порыв души, это был приказ. Страховка. Обычный трюк любой разведки, трюк, чтобы усыпить бдительность глупой радистки, привязать ее к себе крепче, чем веревками. Чтобы она, ослепленная чувством, ничего не замечала.

Злость пришла потом. Горячая, обжигающая волна стыда. Стыд был самым страшным. Стыд перед товарищами, которые, возможно, догадывались о ее симпатии и теперь, наверное, посмеиваются или сочувствуют. Стыд перед памятью отца, который учил ее разбираться в людях, стыд перед своими инструкторами в разведшколе. Стыд за свою женскую слепоту, за то, что позволила себе расслабиться, позволила себе чувствовать в мире, где чувства — это роскошь, а роскошь — это всегда ловушка.

Она сжалась в комок, пытаясь унять противную дрожь. Хотелось закричать. Или разбудить его, вцепиться ему в лицо, посмотреть в эти лживые глаза и спросить: «Зачем? За какие деньги ты продал свою душу и нашу кровь?» Но она знала, что не сделает этого. Командир приказал молчать. Этьен пока нужен живым. Впервые в жизни она пожалела, что не мужчина. Мужчине, наверное, легче. Он может ударить, может выпустить пар в драке.

Как много изменилось сразу за эти пару часов. Мир жил своей обычной, равнодушной жизнью. А Мария сидела, глядя в темноту, и училась ненавидеть новой ненавистью. Училась по-настоящему, той холодной, расчетливой ненавистью, которая сильнее любых взрывов. Она чувствовала себя сломанной, испачканной, но посреди этого хаоса вдруг родилась удивительная ясность. Теперь она знала, что на войне нельзя верить никому. Даже собственному сердцу. Потому что сердце — самый легкий путь для диверсанта. И завтра она начнет новую партию. Где ее пешка — она сама, раздавленная, но не сломленная, пойдет в атаку на чужого короля.

— Возьми себя в руки! — шепотом приказала себе Маша.

Глава 8

— Маша, что в эфире? — Шелестов обернулся с переднего сиденья и посмотрел на сосредоточенное лицо девушки, прижимавшей к уху головной телефон.

— Пока ничего, — отрицательно качнула радистка головой. — Не знаю… может, они перешли на другую частоту. Может быть, у них запасная частота.

— Вряд ли, — возразил Сосновский, поворачивая руль машины и объезжая большой камень на дороге. — Смысла нет, когда встреча произойдет максимум через сутки. Все готово. Им не о чем общаться, если только у одной из сторон не возникло какого-то серьезного осложнения. Меня другое беспокоит — что нам делать с Этьеном. Так и будем катать его? Знаешь что, я тут подумал, что всякое может случиться у нас в дороге. Если что, есть одна уловка — мы тоже из СД и тоже ищем Клаусена, чтобы его уничтожить, дабы он не достался американцам. Вообще никому. Вроде бы у нас такой приказ лично Гиммлера!

Шелестов снова посмотрел на девушку, но Мария была сосредоточена на эфире и не слышала слов Михаила. Максим не любил торопиться с выводами и решениями, которые могут оказаться необратимыми. Сейчас устраивать Леблану многочасовые допросы нет времени. Да и француз пока не сказал ничего нового о своей связи с СД. Изменится ситуация, изменится и отношение к предателю, а пока… Неожиданно задняя машина замигала фарами и стала останавливаться.

— Что там у них? — недовольно