Альпийская охота - Александр Александрович Тамоников

Он умер тихо, так и не дождавшись ответа. Коган осторожно сомкнул ему веки и вытер руки о мох.

Шелестов поднялся. Да, негодование этого парня понять можно. Кто-то уже празднует победу, кто-то просто радуется тому, что наконец наступил мир. А здесь, среди вечных снегов и молчаливых скал, война продолжалась. Она приняла новый, изощренный, чудовищный облик. Ну что же, теперь они знали, что в этих горах не только они, не только, возможно, американские специальные подразделения, высланные навстречу Клаусену. Здесь бродила третья сила — те, для кого война не кончилась, те, кто не мог допустить, чтобы знание ушло к кому-то, кроме их уже мертвого рейха. И все они были одеты в одну и ту же форму, говорили на одном языке и в упор не видели лиц друг друга до самого последнего мига.

Шелестов посмотрел на запад, где за острыми пиками угадывалась граница Австрии, где уже, возможно, шел Клаусен со своей охраной. Потом перевел взгляд на восток, откуда пришли они сами, где стояла их последняя, теперь уже разбитая автомашина. А потом посмотрел на мертвого немца, который так и не понял, за что умер.

— Идем, — бросил он своим. — Нам нужно подготовиться, определиться с маршрутом. Соберите боеприпасы и НЗ, если он был у немцев. Черт, мне кажется, что это не последняя стычка. Так что патроны нам очень нужны. Как там Михаил? Сможет идти?

— Нормально, — ответил Буторин, расстегивая ремень убитого немецкого солдата и снимая с него подсумок с полными обоймами. — У него только бровь рассечена, поэтому и крови много. А так он цел. Дойдет! Лишь бы Зальцман нас не подвел. Ему тяжелее.

Штабной вездеход, точнее, все, что от него осталось после взрыва гранаты и канистры с бензином, дымился и догорал, потрескивая. Шелестов окинул взглядом группу. Шестеро, если считать Зальцмана. Немецкий ученый, сутулый, с глубокими морщинами у рта, стоял, опираясь на суковатую палку, и смотрел вверх, на седловину перевала, припорошенную снегом даже в мае. Лицо его, всегда бледное, сейчас приобрело землистый оттенок. Он понимал, что им предстоит. По серпантину им идти в несколько раз дольше, а через этот перевал всего двадцать километров. К вечеру они будут на той стороне.

— Если Клаусен идет тем же маршрутом, что мы и предполагали, и учитывая, что они вышли на день раньше, — негромко произнес Шелестов, сверяясь с картой, которую держал на коленях, прикрывая от ветра. — На машинах, автобусе, но дороги тут крутые, серпантин. Быстро не поедешь. Да и останавливаться наверняка им приходится, радиаторы остужать. Где тут холодной воды найдешь? Если перейдем через этот перевал, то можем выйти им наперерез у развилки, у каменного плато, от которого начинается этот массив Гнаден-Вальд.

— Если не сломаем ноги, — буркнул Сосновский, косясь на крутой подъем.

— Если не сломаем, — согласился Шелестов. — Дороги здесь — одно название. Тропы для скота, для местных, для контрабандистов. Машинам тут не пройти. Значит, и нам придется по-скотски. На своих двоих.

Мария молча поправила лямку рации, висящей за спиной. Она была в горных ботинках, в брюках, заправленных в шерстяные носки, в куртке, которая делала ее похожей на мальчишку. Только темные глаза выдавали усталость, но в них читалась злая решимость, которая рождается, когда цель уже так близка, что отступать нельзя.

— Профессор, — обратился Сосновский к Зальцману по-немецки, но мягко, — вы сможете? Если что, мы поможем, но идти придется быстро. Очень быстро.

Немец поднял на него глаза. В них не было страха. Была усталость человека, слишком много повидавшего за эту войну, и горечь от того, что приходится выслеживать коллегу, немца, но все же врага. Как это горько, когда соотечественники становятся врагами. Еще страшнее, когда врагами становятся друзья, родственники. А это война провела и такие водоразделы через человеческие судьбы.

— Я дойду, герр командир, — ответил он тихо. — Я должен посмотреть ему в глаза. Он не должен уйти к ним с тем, над чем работала его лаборатория. Система машинного шифрования, система наведения, доверенная человеком машине. Машина, которая будет принимать решение о нанесении удара. Это… это нельзя отдавать никому. Ни им, ни нам. Это слишком опасно. Но если выбирать… — Он замолчал, не договорив.

Шелестов кивнул. Выбирать им не приходилось. Их задача была проста и чудовищна: перехватить, не дать уйти. А что делать дальше — покажет время. И они пошли. Тропа сразу полезла вверх без предупреждения крутым каменистым горбом. Дышать становилось тяжело с каждым десятком метров. Воздух, чистый и прозрачный, казался жидким, его не хватало легким, привыкшим к равнинным низинам. Высота почти в две тысячи метров брала свое.

Они шли гуськом. Впереди Шелестов с автоматом на изготовку, зорко вглядываясь в каждый выступ, в каждую расщелину. За ним — Коган и Мария. Потом Зальцман, Сосновский, готовый в любую минуту подхватить ученого под локоть, и замыкал колонну Буторин. Горы встретили их неласково. Солнце, яркое и обманчивое, слепило глаза, отражаясь от снежных пятен, но ветер на открытых участках пронизывал до костей. Приходилось то накидывать куртки, то снова снимать их, когда заходили в подветренные, нагретые солнцем распадки.

Зальцман шел тяжело. Он несколько раз оступался на осыпях, и тогда мелкие камни с сухим шелестом уносились вниз, в пропасть, заставляя сердце пропускать удар. Шелестов заметил, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих палку. Но ученый не жаловался. Ни разу. Только останавливался иногда, переводил дух, глотая воздух открытым ртом, и снова кивал: «Идем, идем».

— Профессор, — Мария поравнялась с немцем на коротком привале у крохотного горного ручья, где они наполняли фляги. — Вы правда думаете, что он пойдет к американцам? Клаусен?

Зальцман долго смотрел на струящуюся воду, прозрачную и холодную, как сама смерть.

— Он всегда боялся русских, фрейлейн, — наконец ответил ученый. — Боялся, что они заставят его работать на себя. А американцы… они умеют быть обходительными. Они дадут ему дом, лабораторию, обеспечат безопасность. Он наивный человек в этом смысле. Думает, что сможет диктовать условия. Но те, кто с ним… эсэсовцы… — Он покачал головой. — Они не дадут ему диктовать. Они поведут его как козла на веревочке, а потом, когда он станет не нужен… — Зальцман сделал жест, будто перерезает горло.

— И поэтому мы должны его перехватить? — тихо спросила Мария.

— Поэтому мы должны его перехватить, — подтвердил Шелестов, подходя к ним. — Чтобы он сам выбирал. Или чтобы никто не выбирал.

Максим не стал договаривать. Все и так понимали. И снова путь. Дальше пошли еще тяжелее.