Альпийская охота - Александр Александрович Тамоников

Тропа, если это можно было назвать тропой, вилась по карнизу над пропастью. Местами она сужалась до полуметра, и приходилось прижиматься к холодной стене спиной, чувствуя, как под ногами осыпается щебень, и слыша далекий, угрожающий рокот горной реки где-то глубоко внизу.

Сосновский, идя за Зальцманом, поймал себя на мысли, что смотрит только на его спину, на то, как вздымаются лопатки под мокрой от пота курткой, и мысленно подталкивает его: «Давай, профессор, еще шаг, еще». Он боялся не за себя. Он боялся, что старик сорвется. И тогда все — если в нужный момент некому будет опознать Клаусена, то он уйдет, и миссия провалится.

Один раз Зальцман все же поскользнулся на мокром камне и с тихим вскриком начал заваливаться наружу, в пустоту. Сосновский не думая бросился вперед, схватил его за ремень и рванул на себя, вжимая в скалу. Они замерли так на мгновение, прижавшись друг к другу, слушая, как стучат сердца. Вниз, крутясь, улетела палка Зальцмана, ударяясь о выступы и исчезая в зеленой мути ущелья.

— Держу, профессор, держу, — выдохнул Михаил. — Вы только не спешите так.

Зальцман, бледный как мел, кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Шелестов, оглянувшись, только крепче сжал зубы. Времени не было даже на то, чтобы испугаться.

К вечеру они вышли на перевал. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая снежные вершины в розовый и золотой цвета. Открылся невероятный вид — внизу, в долине, зеленели луга, виднелась деревушка с острой колокольней, а дальше, на западе, угадывались новые гряды, за которыми была свобода для Клаусена и конец для них.

Любоваться было некогда. Шелестов подошел к краю, всматриваясь в противоположный склон. Там, далеко внизу, по едва заметной тропе, двигалась маленькая, похожая на муравьев, цепочка фигур. Они шли медленно, но упорно. Их было около десятка. С навьюченными мулами.

— Миша, — негромко позвал Шелестов.

Сосновский уже стоял рядом, вглядываясь в сумерки. В руках у него был немецкий бинокль.

— Это могут быть они, — сказал Сосновский. — Я насчитал двенадцать человек. Двое не в форме — в штатском. Один из них по возрасту, наверное, и есть… Клаусен. И мулы. Много вьюков. С материалами. Могли же они сообразить и бросить машины и, как и мы, — напрямик.

Шелестов кивнул. Сердце забилось чаще, как у охотника, который наконец увидел зверя. Это может быть кто угодно, но группе придется нагнать и убедиться в том, Клаусен это или нет. Вполне может быть, что это остатки лаборатории.

— Значит, не опоздали, — тихо сказал он, оборачиваясь к своим. Группа стояла, тяжело дыша, но в глазах у всех горел тот же огонь. Даже Зальцман, обессиленный, смертельно уставший, смотрел вниз с какой-то странной смесью облегчения и ужаса. — Ночуем здесь, под скалой. Без костра. На рассвете — выходим к развилке. Мы перережем им путь на краю плато. А там… — Он помолчал. — Там будем действовать по обстоятельствам.

Они отошли под нависающий козырек скалы, где ветер был не так страшен. Уселись на камни, тесно прижавшись друг к другу, чтобы сохранить тепло. Мария достала сухой паек, разделила поровну. Зальцман жевал сухарь, глядя в темнеющее небо, где уже загорались первые, не по-земному яркие звезды.

— Знаете, — вдруг тихо сказал он, обращаясь к Шелестову, уже давно поняв, что именно он здесь старший. — Мы с ним двадцать лет уже знакомы. Встречались на конференциях, читали труды друг друга в научных журналах. Как-то, помню, на одной встрече, кажется в Швеции, смеялись, спорили, пили кофе в одном кафе при отеле. А теперь я должен смотреть, как вы будете в него стрелять.

Шелестов не ответил. Он смотрел на звезды и думал о том, что война не кончается салютом. Она кончается здесь, в горах, на высоте две тысячи метров, когда ты идешь по следу человека, которого никогда не видел, но которого должен остановить. Любой ценой.

Где-то внизу, в темноте, спал Клаусен со своей охраной. Спал, не зная, что за ним уже идут. Идут через перевал, через ледники, через невозможное. Идут, чтобы встретить рассвет. Да, конец войны чем-то напоминает рассвет.

Солнце уже ушло за зубчатую стену пиков, и их длинные синие тени на склонах сменились черной непроглядной тьмой, заполнившей ущелья. Коган, дежуривший первым, почти не отрывал от глаз бинокля, пытаясь разглядеть хоть что-то. Внизу, на небольшом зеленом плато, прилепившемся к скале как ласточкино гнездо, горел костер. Четыре палатки, несколько ящиков, фигуры людей у огня. В бинокль было видно, как поблескивают на мундирах эсэсовские «мертвые головы». Охрана была злая, отборная — те, кто не бросил своего поста даже теперь, когда рейх рассыпался в прах. Борис очень сомневался, что штандартенфюрер Фишер застрелился в лаборатории сам. Много непонятного там произошло и происходило, кстати, и теперь. Коган разглядел ученого. Клаусен сидел чуть поодаль, сутулый, в длинном плаще, и что-то писал в большом блокноте, положив его на колено. Иногда он отрывался от него и подолгу смотрел на огонь так, будто видел в нем что-то свое, недоступное другим.

Лагерь был как на ладони, но спускаться в темноте по крутому, осыпающемуся склону значило обязательно нашуметь, но, кроме этого, еще и переломать ноги. Да и рисковать, ввязываясь в ночную перестрелку с головорезами, которые зажмут ученого в кольцо и будут отстреливаться до последнего патрона, было глупо. Шелестов, конечно, все это понимал и принял единственно верное решение: ждать рассвета. Завтра можно будет попытаться догнать группу Клаусена и атаковать в удобных условиях, сведя риск к минимуму. Сорвавшаяся операция нападения на Клаусена, гибель группы Шелестова — это не просто гибель нескольких человек, это срыв важнейшей операции.

Ночь тянулась бесконечно долго. Луна то выныривала из-за туч, заливая холодным светом седые от осыпей скалы, то пряталась снова, погружая мир в такую темень, что, казалось, можно было потрогать ее руками. Разведчики дежурили по очереди. Лежа на холодных камнях, укрывшись шерстяными одеялами, они не сводили биноклей с чужого лагеря. Там тоже, видимо, не спали: иногда мелькал огонек папиросы, доносился приглушенный расстоянием кашель, фигура часового маячила на фоне костра, то появляясь, то исчезая в пляшущих отсветах пламени.

Перед самым рассветом, когда небо на востоке только-только начало наливаться свинцовой синевой, а звезды стали крупными и яркими, тишина взорвалась звуками выстрелов. Шелестов, чья очередь была дежурить, так и не понял, откуда взялись нападавшие. Он даже сначала решил, что бой завязался внутри группы охраны Клаусена. Но потом стал различать, что эсэсовцы стреляют куда-то в сторону пологого южного склона. Очереди немецких МП сливались в