Аплодисменты для мисс Салливан - Виктория Малавийская

У самого алтаря, в окружении белых лилий, стоял открытый гроб. Мэгги Салливан лежала в нём удивительно спокойной — с уложенными каштановыми волосами, обрамлявшими бледное лицо, в строгом тёмном платье с высоким воротом. На её губах застыло умиротворённое выражение тихого покоя, словно она просто уснула после тяжёлого дня.

Под сводами собора зазвучал детский хор из несколько десятков девочек в белых стихарях, выстроившихся на балконе над входом. Их голоса, пока ещё немного робкие, начали распевать «Half as Much» Розмари Клуни. Эстрадная песня, обычно звучавшая в барах или кинотеатрах, здесь — под величественными готическими сводами — приобретала совершенно иное звучание. Пронзительное. Душещипательное. Юные хористки, привыкшие исполнять церковные гимны и рождественские кантаты, явно чувствовали себя непривычно с этой светской мелодией. Несколько голосов чуть дрогнули на первом куплете, но регент за фортепиано уверенно вёл их дальше, и к середине песни детские голоса слились в единую чистую мелодию, эхом отражавшуюся от каменных стен.

В самом первом ряду, ближе всего к гробу, сидели родители Мэгги — мужчина и женщина, которых горе, казалось, состарило разом на добрый десяток лет. Отец — невысокий, ссутулившийся человек с редеющими седыми волосами, в застёгнутом на все пуговицы тёмном костюме, купленном явно много лет назад и теперь небрежно висевшем на исхудавших плечах — неподвижно смотрел прямо перед собой, сжимая в натруженных руках старую фетровую шляпу. Мать — маленькая, поблёкшая женщина в чёрном платье и такой же чёрной шляпке с вуалью — беззвучно шевелила губами, читая молитву, а по её щекам один за другим катились ручейки слёз. Рядом с ними сидела Элис — в строгом траурном платье, с бледным лицом, устремившим взгляд куда-то в пол, на носки собственных туфель. Её пальцы — крепко, до побелевших костяшек — сжимали сложенный вдвое лист бумаги.

Чуть дальше, по другую сторону центрального прохода, сидел Джек Брэдфорд — заметно похудевший, с едва зажившими ссадинами на скулах и запястьях, всё ещё двигавшийся немного скованно, будто каждое движение отзывалось в теле непроходящей болью. Но куда сильнее, чем эти видимые следы пережитых пыток, его изменило нечто иное, невидимое глазу, — тот особый, повзрослевший взгляд человека, для которого весь мир перестал быть прежним. Рядом с ним сидел Артур Миллер всё в том же поношенном пиджаке, крепко сжимая в мозолистой ладони старую фетровую шляпу. Возле него расположилась Нэнси в однотонном чёрном платье и бусах с тёмными жемчужинами. Отец и дочь держались за руки, словно боясь вновь потерять друг друга. В парадной полицейской форме позади них сидел Ричард Рейли, машинально касаясь пальцами серебряного кулона на груди.

Дальше, заполняя всё пространство огромного нефа, расположились десятки других людей: агенты ФБР в строгих тёмных костюмах, многочисленные полицейские, не запятнавшие себя предательством, целые ряды спасённых из подземелья Грэйсона девушек, многие из которых всё ещё не до конца оправились от пережитого, о чём говорили ссадины на открытых частях тела и потухший взгляд. За ними — журналисты с блокнотами, старавшиеся держаться незаметно, и сотни простых горожан, никогда не знавших Мэгги Салливан лично, но тронутых её историей.

Когда последние ноты песни стихли под сводами собора на кафедру медленно поднялся священник. Отец Бернард оказался невысоким, худощавым стариком с гладко выбритым, изборождённым морщинами лицом и прозрачными от старости седыми волосами, аккуратно зачёсанными назад. Облачённый в строгую чёрную сутану с белым воротничком, он держался со статной и отработанной десятилетиями служения торжественностью, которая отличает священников, повидавших на своём веку не одну сотню подобных прощаний. И всё же в его глазах, за стёклами круглых очков в тонкой металлической оправе, читалась совершенно неподдельная скорбь.

— Братья и сёстры, — начал он зычным голосом, разносившимся под сводами до самых дальних рядов, — сегодня мы собрались здесь не для того, чтобы просто проститься с человеком. Мы собрались, чтобы отдать дань милосердию, которое живёт в этом мире вопреки всей его жестокости. Сострадание редко бывает удобным. Оно почти никогда не приходит без цены. И жертвенность — истинная, безоговорочная жертвенность — не выбирает подходящего момента. Она приходит тогда, когда человек видит перед собой чужую боль и не может отвести взгляд, даже зная, чего ему это будет стоить.

Он сделал паузу, обводя взглядом заполненный до отказа неф, пару раз кашлянул в кулак и продолжил:

— Есть люди, которые, сами того не желая, становятся светом для других. Не потому, что искали славы или благодарности. А потому, что однажды перед ними встал выбор — отвернуться или остаться, — и они, вопреки собственному страху, остались. Мэгги Салливан не была ни солдатом, ни детективом, ни человеком, облечённым властью. Она была всего лишь сестрой, которая любила слишком сильно, чтобы сдаться.

Отец Бернард снял очки, коснулся пальцами уголков глаз и вновь надел их, а затем произнёс, обращая взгляд в сторону первого ряда:

— Сегодня последние слова должна сказать не церковь. Их должна сказать сестра.

Элис медленно поднялась со скамьи — бледная, хрупкая, будто вот-вот готовая переломиться пополам от одной лишь тяжести собственного горя, — и осторожными шагами направилась к кафедре, сжимая в руках драгоценное письмо. Она встала перед микрофоном, несколько долгих секунд молча глядя на исписанные, местами размытые строчки, а затем начала читать тихим, но на удивление ровным голосом:

— «Моя дорогая Элис. Если ты когда-нибудь будешь читать эти строки, значит, случилось что-то по-настоящему страшное. Но прежде чем ты успеешь испугаться или заплакать, я хочу, чтобы ты вспомнила вместе со мной один день. Помнишь ту старую яблоню у крыльца нашего дома в Уотервилле? Помнишь качели, которые скрипели так громко, что папа грозился их выбросить, а мы всё равно спорили каждое утро, чья очередь качаться первой? Помнишь запах воскресного пирога, который мама пекла ещё до того, как мы вообще успевали проснуться?

Я помню каждую нашу ссору, Элис. Каждый твой побег из дома, каждую ночь, когда я не могла уснуть, гадая, где ты и жива ли. Я столько лет пыталась удержать тебя от очередного безрассудного шага, от очередной пропасти, в которую ты, казалось, рвалась с таким упорством. Наверное, ты ненавидела меня за это. За все мои нотации, за вечное занудство старшей сестры, которая никак не может оставить тебя в покое.