Крушение Турмфальке - Сергей Дмитриевич Трифонов

работала продавщицей в книжном на Литейном. Я туда часто по вызову одного профессора с Седьмой Линии возил. Зашёл как-то ради интереса, увидел её и на неделю форменно вышел из строя. Будто всё мое нутро кипятком ошпарили. Ни есть не мог, ни спать. Красивая она была. Глаза добрые. Мать всё видела. И сказала, чтобы я привёл девушку к ней на смотрины.

Кулешов встряхнулся и попросил разрешения закурить. Савельев угостил его крепкой кубинской сигаретой «Партагас», их в последнее время выдавали офицерам из ленд-лизовских поставок. Водитель затянулся и закашлял.

– Ну и дрянь, прошу прощенья, – но сигарету не выбросил. – Так вот, набрался я смелости, купил цветов и поехал на Литейный. Зашёл в магазин, а голова кружится, сердце вот-вот из груди выпрыгнет, подошёл к ней, протянул цветы и стоял как истукан.

– Ну, а она что?

– А что она? Взяла цветы, улыбнулась, уткнулась лицом в букетик и сказала: «Спасибо. Мне никто никогда в жизни не дарил цветов, – протянула руку. – Будем знакомы. Меня зовут Алена». Вот так всё и началось. Конечно, я люблю её. И дочки наши от этой любви. И жили мы хорошо. Я ведь не пил, как многие шоферюги. И никто, кроме неё, мне не нужен.

Кулешов щелчком отправил окурок далеко по направлению к Рейхстагу, смачно сплюнул через плечо и, помолчав, весело выпалил:

– Я знаю, куда ехать.

– Куда? – удивлённо спросил Савельев.

– За цветами, товарищ майор. За цветами.

14

5 мая 1945 года

Кулешов надавил на газ, и «виллис» помчался по разбитым берлинским улицам. Проскочив Унтер-ден-Линден, они вырвались на широкое шоссе, идущее на запад в сторону реки Хавель, на транспортную ось «Восток – Запад». Здесь разрушения были не такими сильными. Попадались даже целые кварталы жилых домов, нетронутые бомбами и снарядами. Мирное население, словно муравьи, копошилось на уборке мусора, длинными встречными колоннами с большим количеством ручных тележек и детских колясок, нагруженных скарбом, двигалось по обочинам. Машина выскочила на небольшую площадь, свободную от разбитой техники и заполненную множеством снующих людей. Кулешов, притормозив, со знанием дела заметил:

– Рынок у них тут. Базар. А по существу барахолка.

Савельев взял вещмешок с продуктами, выбрался из машины и стал вместе с водителем пробираться вдоль торгующей публики. У поваленного на бок трамвая кучковались продавцы цветов. Он сразу обратил внимание на тюльпаны. Красные и необычные белые, они огромными охапками теснились в вёдрах с водой, стоявших на брусчатке. Он в жизни не видел такого количества тюльпанов. Пожилая немка встала с ящика и обратилась к нему:

– Герр официр, они лючщий в Берлин. Фаш фрейлен, одер фрау, их любить.

Савельев набрал большой букет цветов и стал выяснять, что он должен за них. Немка смущённо пожала плечами, однако её голодный взгляд выдавал тот желаемый эквивалент, который она надеялась получить за свои прекрасные весенние цветы. Он вынул из вещмешка содержимое: банку свиной тушенки, банку рыбных консервов в масле, банку сгущенного молока, пакетик сахара-рафинада, буханку хлеба. Потом всё снова запихал в мешок, сунул обалдевшей немке в руки и, взяв букет цветов, стал уходить. Цветочница догнала его, схватила за рукав, потрясла вещмешком и взволнованно заговорила:

– Так много. Так много. Так не можно.

– Данке. Можно, можно, – Савельев погладил её по плечу и отдал честь.

Отдел контрразведки армии размещался на первом этаже уцелевшего здания, в котором ещё недавно располагалась почта. Помещений было много. Часть из них переоборудовали в казарму для бойцов взвода, часть – в офицерское общежитие, три небольших комнатки отдали переводчицам и связисткам под спальни.

Когда Савельев приехал, было уже почти девять. Шла ежедневная напряжённая работа. В коридоре под охраной автоматчиков на лавках сидели ожидавшие допроса немцы. Бойцы вводили и выводили новых задержанных, военных и штатских. Сновали оперативники, следователи, переводчицы. Не успел майор сделать и пяти шагов, как по отделу разнеслась весть: Савельев прибыл с большущим букетом цветов. Из всех дверей повалил народ. Личный состав хотел знать, что происходит.

Савельев в конце коридора увидел Сизову, красивую, стройную, в новой гимнастёрке, в сапожках, по моде ушитых в трубочку. Он остановился как вкопанный. Напряжение достигло предела. Казалось, стены искрятся от электрических разрядов. Лена, осторожно отодвинув людей, медленно, глядя Савельеву в глаза, со счастливой улыбкой двинулась ему навстречу. Левой рукой взяла цветы, правой обняла его за плечо и, встав на носки, поцеловала в губы.

Тут всё взорвалось. Раздались крики «Ура!», заглушаемые шквалом аплодисментов. А некоторые, самые дерзкие, орали: «Го-о-орько!!!» Вперед вышел помощник Савельева капитан Вершинин и скомандовал:

– Отставить! Все за работу, – затем подал знак Кухаренко, взял под руки влюблённых и повёл их в столовую.

Старшина хлопотал за столом. Ему молча помогал старший сержант Кулешов. Вошли ещё несколько офицеров. Когда в стаканах солнечным цветом заиграл коньяк, предусмотрительно разлитый старшиной, Савельев встал, держа за руку Лену, и просто сказал:

– Друзья! Я люблю эту женщину. Я прошу у неё прощенье за то, что от страха не мог ей в этом признаться раньше. Лена, я прошу твоей руки.

Все дружно опрокинули стаканы и быстро налили вновь. Закусив, капитан Вершинин поднял бокал за Савельева. Снова налили. Лена предложила выпить за всех погибших, оставшихся в живых, за весь отдел армии. Выпили. Кухаренко потянулся за новой бутылкой, чтобы наполнить стаканы, но Савельев опередил его:

– Отставить. Работы невпроворот. Мы сейчас с лейтенантом Сизовой едем в госпиталь допрашивать пилота Гитлера. – Лена состроила жалостливую гримасу, показывая, какой у них жестокий и чёрствый начальник. – Вершинин остаётся за старшего. Если что экстренное, звони в госпиталь.

Когда все вышли, Лена, крепко прижавшись к любимому, спросила:

– Сашенька, как же ты решился? Я уже думала всю жизнь в девках проходить.

Он честно признался:

– Не знаю. Какой-то знак сегодня сверху был. Устами подполковника Кирпиченко до меня доведён. Женись, говорит, Саня, да женись. – Они громко рассмеялись. – Кирпиченко в шаферы набивается. Ты согласна?

Она провела рукой по его лицу.

– Я, милый, для тебя на всё согласна.

15

5 мая 1945 года

Кулешов гнал машину на юго-восток, к Фюрстенвальде, куда временно передислоцировали госпиталь для военнопленных. Окраины Берлина были меньше разрушены. Здесь тянулись улицы одно и двухэтажных домов с цветущими садами. Во дворах, обнесённых металлической сеткой, возились немцы. Рабочие колонны военнопленных засыпали воронки и вырытые повсеместно траншеи кирпичным боем, осколками бетона, стекла.

Кулешов, поправив зеркало заднего обзора, улыбнулся, крякнул и спросил разрешения закурить.

– Товарищ майор, – выдохнув дым и хитро прищурившись, обратился он к командиру, – я