Мертвая тишина - Анна Денисова

колёса, заглянул под капот. В темноте детали расплывались, но он помнил расположение узлов — когда‑то возился с такой же. Постучал пальцем по корпусу, будто проверяя на прочность, потом повернулся к Пузырю. — Садись. Я попробую. Пузырь с трудом вскарабкался на пассажирское сиденье, тяжело опустился, закрыл глаза. Шнырь запрыгнул за руль, повернул ключ зажигания. Мотор зафыркал, закашлялся, но не завелся. — Ну давай, родная, не подведи… — прошептал Шнырь, снова повернул ключ, нажал на газ. Двигатель взревел. Машина дрогнула, фары моргнули, вырвав из тьмы клочок дороги. — Поехали! — крикнул Шнырь, врубая передачу. «УАЗик» тронулся с места, скрипя и подпрыгивая на ухабах. Пузырь приоткрыл глаза, слабо улыбнулся. — Живём… — прошептал он. Шнырь только усмехнулся, крепче сжимая руль. Впереди — дорога, теряющаяся в ночной мгле. В воздухе пахло летом, травой и надеждой. Шнырь давил на газ, пытаясь выжать из старенькой машины всё, что можно. Двигатель ревел, надсадно кашлял, но «УАЗик» упорно полз вперёд, подпрыгивая на колдобинах. Руль дрожал в руках, будто живой, а приборная панель мерцала тусклым светом, выхватывая из темноты измученное лицо Шныря. Пузырь тихо постанывал, сидя на пассажирском сиденье. Он скрючился, прижав ладонь к простреленному колену — сквозь пальцы проступала тёмная влага. Его лицо, освещённое то вспышками фар, то лунным светом, становилось всё бледнее, черты заострились, на лбу выступила испарина. — Терпи, Пузырь, щас домчим с ветерком, подлечат твою ногу, — Шнырь бросил короткий взгляд на товарища, стиснул зубы. — И Сморчу в табло зарядить надо, это самое главное. Слышь, Пузырь? Пузырь приоткрыл глаза, попытался кивнуть, но лишь глухо застонал. Его пальцы судорожно вцепились в край сиденья, костяшки побелели. — Слышу… — выдохнул он едва слышно. — Только бы дотянуть… Шнырь крепче сжал руль. Впереди дорога виляла между тёмными силуэтами заброшенных домов, их мрачные окна казались пустыми глазницами, следящими за беглецами. Ветер свистел в разбитом лобовом стекле, приносил запах сухой травы и далёкого дыма. «УАЗик» резко взял в сторону, объезжая груду обломков посреди дороги. Пузырь вскрикнул от боли, его тело бросило на дверцу. — Держись! — рявкнул Шнырь, выравнивая машину. Он вдавил педаль газа до упора. Двигатель взвыл, колёса заскрежетали по асфальту, они выехали на трассу. В зеркале заднего вида мелькнул отблеск — будто чьи‑то глаза сверкнули в темноте. Шнырь похолодел, но не сбавил ход. — Не оглядывайся, — прохрипел он, будто сам себя убеждая. — Просто держись. Пузырь закрыл глаза, его дыхание стало прерывистым. Он шептал что‑то — то ли молитву, то ли ругательства, — но слов было не разобрать. Шнырь сглотнул горький ком в горле. Он вгляделся в темноту впереди — там, за поворотом, должны быть огни их убежища. Или хотя бы признаки жизни. Фары выхватили из тьмы яркий дорожный указатель. Шнырь едва успел разглядеть надпись: «До посёлка 3 км». — Есть! — выдохнул он с облегчением. — Ещё чуть‑чуть, братан. Слышишь? Чуть‑чуть! Пузырь не ответил. Его голова безвольно склонилась набок, но грудь вздымалась — слабо, но ритмично. Шнырь стиснул руль до хруста в пальцах и вдавил педаль газа ещё сильнее. Ночь ревела в ушах, дорога плыла перед глазами. Подъехав к воротам, Шнырь резко надавил на клаксон — протяжный, надсадный звук разорвал ночную тишину. Шмель, стоявший на воротах, вздрогнул и вскинул биту, всматриваясь в приближающийся силуэт старого «УАЗика». Машина остановилась в метре от ворот, фары погасли, оставив лишь тусклый свет приборной панели внутри салона. Шмель прищурился, пытаясь разглядеть через узкую щель ворот водителя. В темноте очертания машины казались зловещими, а её потрёпанный вид лишь усиливал тревогу. — Кто такие?! — крикнул он из‑за ворот, голос дрогнул, но он тут же взял себя в руки, крепче сжимая биту в руках. Шнырь распахнул дверь, с трудом выбрался наружу — ноги подкашивались от усталости, но он выпрямился, стараясь выглядеть уверенно. — Шмель, ты что, своих не узнаёшь? — спросил он и рассмеялся, но смех получился хриплым, надломленным. Шмель выпучил глаза. — Шнырь?! А Сморч сказал, что вам пиздец! — Ага, бля, это ему пиздец щас будет, как только я до него доберусь! — Шнырь шагнул ближе к воротам. — Открывай быстрее, Пузырь ранен. Шмель, не теряя ни секунды, рванул рычаг замка. Ворота со скрипом распахнулись. Шнырь тут же вернулся к машине, сел за руль и медленно въехал во двор. Машина остановилась с глухим стуком, двигатель заглох. Шнырь выпрыгнул из кабины. Он пошёл к пассажирской двери, схватил Пузыря под руку. Тот стонал всё громче, его лицо было мокрым от пота, глаза полузакрыты. — Беги за медичкой! — рявкнул Шнырь, поддерживая товарища. Шмель кивнул, развернулся и потрусил в дом. Его шаги гулко отдавались по бетонному покрытию двора, а силуэт быстро растворился в темноте. Через несколько минут из дома вышли двое рабов — мужчина и женщина, оба в потрёпанной одежде, с опущенными взглядами. Они неуверенно приблизились к Шнырю, переглянулись, потом осторожно взяли Пузыря под руки. Тот вскрикнул от боли, но они, не обращая внимания, повели его в дом. Шнырь выдохнул, плечи опустились, будто сбросив невидимую тяжесть. Он провёл рукой по лицу, стирая пот и пыль, потом обернулся к Шмелю, который уже стоял рядом, держа в руках пачку сигарет. — Держи, — протянул он сигарету. Шнырь взял её, дрожащими пальцами поднёс к губам. Шмель щёлкнул зажигалкой — маленький огонёк на мгновение осветил их лица, высветив усталость в глазах Шныря и настороженность в взгляде Шмеля. Шнырь затянулся, с наслаждением втягивая дым. Он закрыл глаза, чувствуя, как тепло разливается по телу, как напряжение понемногу отпускает мышцы. Выдохнул, наблюдая, как дым растворяется в ночном воздухе. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь отдалённым стрекотом кузнечиков и шорохом ветра в траве. Где‑то вдали, за пределами двора, слышался вой — то ли собаки, то ли кого‑то похуже. Но здесь, у ворот, было спокойно. На время. — Ну, рассказывай, — тихо произнёс Шмель, глядя на Шныря. — Что там было? Шнырь затянулся ещё раз, посмотрел в сторону дома, где скрылись рабы с Пузырём. В его глазах мелькнуло что‑то тёмное, неумолимое.

Сморч спускался на первый этаж,