Мертвая тишина - Анна Денисова

момент. Покачиваясь и держась за голову, он направился к Денису. Каждый шаг давался с трудом, ноги будто налились свинцом. Когда он подошёл, трое мужчин замолчали, повернулись к нему. В их взглядах — смесь недоумения и настороженности. — Денис… — голос Матвея звучал хрипло, почти неразборчиво. — Слушай, у тебя… нет ничего? Ну, ты понимаешь… Он не закончил фразу, но Денис сразу уловил суть. Бросил короткий взгляд на Максима и Дмитрия, потом снова на Матвея. — Нет, Матвей. Ничего такого тут нет. И не будет. Матвей сглотнул. Внутри всё сжалось. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Только кивнул, развернулся и побрёл прочь, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он ещё раз обошёл все места, где прятал алкоголь. Каждый тайник — будто насмешка: пустые углы, разворошенные тряпки, только пыль на местах, где раньше стояли заветные бутылки. Ничего. Денис ясно дал понять, что у него тоже ничего нет. В прежнем мире Матвей и заморачиваться бы не стал — просто дошёл до ближайшего магазина, выбрал что покрепче, расплатился, ушёл. А сейчас… Куда идти? Где брать? Он опустился на скамейку в тени огромной липы. Дерево шелестело листьями, будто шептало что-то успокаивающее, но Матвей не слышал. В глазах всё расплывалось, мир дрожал по краям зрения, как изображение на старой плёнке. Сердце колотилось, отбивая бешеный ритм, в висках стучало так, что казалось — ещё немного, и голова расколется. Он облизнул сухие, потрескавшиеся губы, с трудом поднял голову и оглядел двор. Возле ворот так и стоял Александр… как там его по отчеству? Матвей не помнил. Он хмуро глядел в его сторону, слегка покачивая головой — то ли с осуждением, то ли с жалостью. Матвей отвернулся. Во дворе больше никого не было. Тишина, нарушаемая лишь стрекотом кузнечиков. — А где… все? — хрипло, с трудом выталкивая слова, спросил Матвей. Александр Петрович хмыкнул, повернулся, глянул на него: — На обед ушли. И снова отвернулся, будто Матвей перестал существовать. Матвей перевёл взгляд на свои руки. Они мелко тряслись, дрожь начала ползти по всему телу — от пальцев вверх по предплечьям, к плечам, к шее. Внутри разрасталась пустота, холодная и жадная, требующая заполнения. Он сжал кулаки, пытаясь унять тремор, но это лишь усилило дрожь. «Пойду по домам, поищу… Не может быть, чтобы где-нибудь не было припрятано... хоть какая-нибудь бутылочка…» Мысль билась в голове, как загнанная птица. Он огляделся. Ворота под пристальным взглядом Александра Петровича — не вариант. Там не выйду, не выпустят. Взгляд скользнул за дом: там можно попробовать вылезти... «Пойду за дом, попробую там выбраться…» Он встал со скамейки. Ноги подкашивались, мир качнулся, но Матвей упрямо выпрямился. Каждый шаг отдавался в висках новым ударом, но он шёл — медленно, но целенаправленно. Тень от дома накрыла его, когда он свернул за угол. Здесь было прохладнее, воздух пах сыростью и листвой. Ещё несколько шагов. Позади дома забор был тоже кирпичный — массивный. Но в самом дальнем углу, почти скрытая за разросшимся шиповником, груда бруса тянулась почти до самого верха. Матвей пригляделся, прищурился — да, можно перелезть. Только как спуститься с обратной стороны? Он обвёл взглядом пространство. Где-то должна быть лестница… Глаза зацепились за тусклый блеск металла. Да, вот она! Лестница лежала на боку возле теплицы. Матвей подошёл, с трудом нагнулся — в висках застучало ещё яростнее. Дрожащими руками ухватился за перекладины, потянул. Лестница оказалась тяжелее, чем он ожидал: алюминиевые прутья скрипели и норовили выскользнуть из ослабевших пальцев. Он потащил её, волоча по земле, выросшая за это время трава приглушала звук. Пот стекал ручьями по лицу, заливал глаза, капал на рубашку, оставляя тёмные пятна. Сердце бухало в груди, будто пыталось вырваться наружу, хриплое дыхание вырывалось с трудом, с каждым вдохом царапая пересохшее горло. «Только бы не услышал никто…» — билась в голове одна мысль. Матвей дотащил лестницу, положил её на брус. Оглянулся — двор оставался пустынным, лишь ветер шелестел листвой да где-то вдали слышался приглушённый разговор. Никого. Вытер пот рукавом, смахнув солёную влагу с глаз. Выдохнул, постоял, пытаясь унять бешено бьющееся сердце. Ладони скользили по металлу, но он сжал перекладины крепче, вдохнул поглубже и начал карабкаться на брус. Поднимался медленно, осторожно, каждый шаг давался с трудом. Брус скрипел под весом, но держал. Наконец Матвей забрался наверх, прижался к шершавой поверхности забора, выглянул. За оградой — пустырь, заросший бурьяном, дальше — ряды заброшенных дач и теплиц. Никого. Осторожно подтянул лестницу. Руки дрожали так, что он едва удерживал её, боясь, что она выскользнет и грохнется вниз с оглушительным шумом. «Лишь бы не сорвалась…» С трудом перекинув её за забор, потихоньку стал спускать вниз, стараясь не напороться на торчащие из кладки заострённые металлические пики. Один неверный шаг — и они вспорют кожу, как ножи. Он замер на секунду, ощущая, как холод прокатывается по спине, но заставил себя продолжать. Наконец лестница коснулась земли. Матвей выдохнул — долгий, дрожащий выдох, полный облегчения и страха одновременно. Перенёс ногу за забор между пиками, наступил на верхнюю ступеньку, потом на вторую. Начал медленно спускаться с другой стороны, чувствуя, как каждая мышца кричит от напряжения. Ступив на землю, он выпрямился, огляделся. Тишина. Только ветер шелестел сухой травой. Матвей выдохнул с облегчением — получилось. Но едва он сделал шаг от забора, колени подкосились. Он опёрся на лестницу, тяжело дыша, чувствуя, как дрожь снова охватывает тело. Ничего, он сам найдет то, что ему нужно. Вот и путь к тому, что, как ему казалось, могло спасти его от этой внутренней агонии. Он вытер лицо, поднял голову к небу, где ярко светило солнце, и побрёл вперёд — покачиваясь, но упорно, шаг за шагом, прочь от дома, прочь от правил, прочь от людей, которые не понимали его нужды. Матвей бродил от дома к дому, заглядывал в сараи, обшаривал веранды, ворошил старые ящики. Пусто. Везде одна и та же картина: брошенные вещи, пыль, паутина в углах — и ни следа спиртного. «Блять, и зачем на дачу ездили? Ни одной бутылки, ни одной заначки…» — мысленно выругался он, пнув валявшуюся у крыльца консервную банку. Та с дребезжащим звуком покатилась по бетонной дорожке