Мертвая тишина - Анна Денисова

Это страшно. Это странно. Это безумие. Сижу за письменным столом в комнате, в которой мы живём вдвоём — я и Карина. В окне — ночная тьма, но здесь, внутри, уютно и светло: в доме пока есть электричество, лампа с вычурным абажуром заливает пространство мягким, почти домашним светом. Всё это кажется осколками прежней жизни, бережно сохранёнными в хаосе настоящего. Боюсь провалиться в эту бездну инстинктов. Боюсь перестать быть человеком. Каждый день — борьба. Не только с внешними угрозами, но и с собой. С той частью меня, которая уже готова сдаться, принять правила этого нового мира: бить первым, не доверять, не чувствовать. Я ловлю себя на том, что всё чаще думаю о выживании, а не о жизни. О том, сколько осталось продуктов, лекарств, как сохранить хотя бы видимость порядка в этом хаосе. Дмитрий рассказал о банде, с которыми они столкнулись. И сказал, что их нужно ликвидировать. Он так спокойно об этом говорил, будто это что‑то обыденное, обычное — как вскопать грядку. Его голос не дрогнул, глаза оставались холодными, а на губах даже промелькнула лёгкая усмешка. Он вызывает у меня странные чувства. Не знаю, что это? Впервые в жизни я не понимаю, что чувствую… С одной стороны — отвращение. Как можно говорить о смерти так буднично? Как можно планировать убийство, словно это рутинная задача? С другой… в его решимости есть что‑то завораживающее. Он не колеблется, не сомневается, не мучается вопросами морали. Он — часть этого нового мира, его естественный обитатель. А я? Где моё место? Лампа тихо гудит, отбрасывая ровные тени на стены. Где‑то внизу, в других комнатах, слышатся приглушённые голоса, стук посуды, смех — люди пытаются жить, притворяются, что всё почти как прежде. Но я знаю: за этой иллюзией уюта скрывается напряжение, страх, готовность в любой момент схватиться за оружие. Я пишу это, чтобы не забыть. Чтобы сохранить себя. Чтобы помнить: я — не зверь. Я — человек. Пока ещё человек. Поцелуй… Я забыла, что это. Забыла, как ощущается чужое тепло на своих губах, как перехватывает дыхание, как внутри всё замирает и одновременно рвётся наружу. Забыла, каково это — чувствовать другого человека рядом, ощущать его дыхание, биение сердца, дрожь пальцев. Дмитрий поцеловал меня. Я растерялась. Всё произошло так быстро, что я даже не успела осознать. Когда решилась на разговор с ним, о поцелуях даже не думала. Близость… Наверное, теперь это непозволительная роскошь в мире, где каждый день — борьба за выживание. Его губы были тёплыми, чуть сухими. Рука осторожно коснулась моей щеки, будто проверяя, не оттолкну ли я его. На секунду я замерла, а потом… потом просто закрыла глаза и позволила себе почувствовать. Всего на мгновение — но этого мгновения хватило, чтобы внутри что‑то перевернулось. Теперь ловлю себя на мысли только об одном: чтобы с ним ничего не случилось. У меня никого не осталось в этом мире. Я одна. Вокруг, конечно, есть люди — мы живём под одной крышей, делим пищу, охраняем друг друга. Но близкого человека нет. Или теперь есть? Он больше ничего не сказал после того поцелуя. Не подошёл. Не обнял. Что это было? Признак симпатии? Случайность? Или просто мимолетный порыв в этом безумном мире? Зачем? Как много вопросов. Как найти ответы…»

Матвей страдал. Сильно. Голова трещала так, будто внутри черепа били кувалдой по наковальне — ритмично, безжалостно, с каждым ударом заставляя его морщиться. В горле было сухо, как в пустыне; каждый вдох царапал глотку, а во рту стоял противный металлический привкус, от которого то и дело подкатывала тошнота. Запасы кончились. Все его запрятанные «заначки» — всё исчезло, выпито... Месяц назад, когда они только пришли сюда, он тщательно распределил схроны, гордился своей предусмотрительностью. Казалось, что запасы неисчерпаемы. Теперь — пустота. Он обошёл уже все места, где прятал спиртное. Ничего. С трудом добрёл до кухни. Кран скрипнул, холодная вода хлынула в стакан. Он выпил залпом, но облегчение не пришло. Наоборот — холод лишь обострил жажду другого, настоящего, того, что смоет эту боль, приглушит тревогу, размоет острые края реальности. Побродил по комнатам. Везде — жизнь, движение, будто он один застрял в вязком тумане. На втором этаже женщины наводили порядок. Анна протирала пыль с полок, её движения были чёткими — видно, что привычка к чистоте въелась в плоть. Ольга наблюдала за ней и что-то тихо говорила Карине. На лестнице Светлана пылесосила ковёр — гул прибора сливался с монотонным шумом за окном. Их голоса — спокойные, деловые — звучали как из-под воды. Матвей чувствовал себя призраком среди живых. У ворот Александр Петрович стоял на дежурстве. Он время от времени поправлял ремень автомата, проверял обойму. Его поза — настороженная, но не напряжённая: здесь пока спокойно. Но Матвей знал — спокойствие обманчиво. Как и его надежда найти хоть каплю спиртного. На чердаке Никита вместе со своим котом Марселем вёл наблюдение. Кот дремал на узком подоконнике, а Никита сидел у небольшого окна с биноклем, время от времени отмечая что-то в блокноте. Отсюда, с высоты, весь дачный кооператив был как на ладони: ряды домиков, огороды, тропинки, лесок на горизонте. Бродячих мертвяков вроде пока не наблюдалось. Возле трейлера Максим, Дмитрий и Денис о чём-то оживлённо говорили. Дмитрий чертил что-то на клочке бумаги, Максим кивал, Денис время от времени перебивал, жестикулируя. Их тени растягивались по земле, солнце яростно припекало. Матвей вышел из дома. Оглядел двор. Ветер шелестел листвой, где-то за забором стрекотала сорока. Всё казалось таким… обычным. Будто не было ни краха мира, ни страха, ни пустоты внутри. Будто можно просто вдохнуть аромат трав, послушать птиц и забыть, что где-то за этой идиллией — тьма. Но голова продолжала трещать. Горло першило. А в груди разрасталась липкая, удушающая пустота — та самая, которую он годами заливал спиртным. Сейчас она пожирала его изнутри, высасывала силы, превращала каждый вдох в мучение. «Бляяя, как же хреново…» — мысленно простонал Матвей. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони. Боль — реальная, физическая — на секунду отвлекла от внутренней агонии. Но это было лишь мгновение. А потом снова — пульсация в висках, сухость во рту, ощущение, будто весь мир сжимается в один острый, невыносимый