Без страха и упрёка - Андрей Борисович Земляной

перешла в наступление. В ходе боя из замаскированного вражеского дзота ударил пулемётный огонь, и атака захлебнулась. В этот критический момент Алексей Ващенко поднялся во весь рост и с криком «За Родину! За Сталина!» рванулся к огневой точке. Раненый, он ползком добрался до амбразуры и закрыл её своим телом. Пулемёт замолчал на мгновение, но этого хватило: воодушевлённая подвигом товарища рота смяла врага.

От Советского Информбюро

Выходной

О выходном Тихонов объявил после вечернего разбора, когда Сулакшин уже собирал со стола схемы радиосетей, а Копытин поглядывал на часы, прикидывая, успеет ли ещё заглянуть в мастерскую.

— Завтра занятий не будет, — сказал майор. — Дежурство по графику, остальные свободны до утра понедельника. Кто останется ночевать в городе, оставьте дежурному адрес. На случай срочного вызова далеко от Москвы не уезжать, документы и пропуска держать при себе.

Ласкин довольно потёр ладони.

— Наконец-то можно поспать не по расписанию, — произнёс Борис.

— Ты всё равно проснёшься к подъёму, — заметил Сулакшин. — Потом будешь до завтрака ходить по коридору и мешать остальным.

— Не буду, Семён, — возразил Ласкин. — Я тихо пострадаю у себя.

Тихонов дождался, пока разговор стихнет, и посмотрел на Штурмина.

— И ещё одно, Алексей. Завтра никаких мастерских, полигонов и проверки патронов. Оружейники тоже люди и имеют право хотя бы один день прожить без тебя.

— Патроны привезли вечером, — напомнил Алексей.

— Поэтому ты и уговорил их остаться до полуночи, — ответил Тихонов. — В выходной оружие без тебя не испортится.

— Понял, Степан Григорьевич.

— Очень на это надеюсь, — сказал майор и закрыл папку. — Разбор закончен.

Ласкин собирался к старым знакомым, Сулакшин договорился встретиться с сестрой, Копытин хотел заехать в институт, где работал до войны, а Гарсиа достал два билета в театр и весь вечер делал вид, что никого не интересует, с кем именно он туда пойдёт.

Катерина догнала Алексея в коридоре.

— Завтра у Вали Серовой день рождения, — сообщила она. — Я иду со Степаном Григорьевичем и Сариком. Ты тоже приглашён.

— Она меня не знает, — сказал Штурмин.

— Знает, что ты недавно вернулся с фронта и служишь вместе с нами. Для приглашения этого достаточно.

Алексей остановился возле двери своей комнаты.

— Катя, я там никого не знаю.

— Познакомишься.

— Я не уверен, что стану хорошим украшением праздника.

— От тебя этого никто не требует, — ответила Катерина. — Посидишь среди нормальных людей, поешь нормальной еды и хотя бы один вечер не будешь рассуждать о взрывчатке.

— Я не всё время говорю о взрывчатке.

— Иногда ты говоришь о ранениях, — согласилась Катерина. — Это сильно меняет дело.

Штурмин хотел отказаться, но из кабинета вышел Тихонов.

— Даже не начинай, Алексей, — сказал майор. — Пойдёшь с нами. В крайнем случае сядешь в углу и будешь молча пугать артистов орденами.

— Вы уже всё решили?

— Катерина решила, — ответил Тихонов. — Я только не стал спорить с врачом.

— Правильный подход, — одобрила Катерина. — Завтра в два часа у машины. Форма выходная.

Утром Штурмин долго возился с новым кителем.

После фронтовой гимнастёрки плотное сукно казалось слишком жёстким, воротник мешал поворачивать голову, а лейтенантские знаки различия в петлицах всё ещё выглядели так, словно их пришили по ошибке.

С наградами было хуже.

Красную Звезду Алексей получил раньше остальных и успел к ней немного привыкнуть. Орден Ленина дали за захваченный в немецком штабе портфель и документы, по которым потом ударили по артиллерии и штабу танковой группы. Орден Красного Знамени — за генерала Рейнгарда, начальника его штаба и уничтоженного снайпера-инструктора.

Три ордена на груди молодого лейтенанта бросались в глаза сильнее, чем ему хотелось.

Штурмин несколько секунд смотрел на коробки, размышляя, не оставить ли хотя бы один орден в шкафу, но потом всё-таки прикрепил награды как положено. Объяснять Тихонову, почему он решил самовольно менять выходную форму, не хотелось.

У машины Алексей появился последним.

Катерина была в тёмном пальто и меховой шапке. Восканян держал завёрнутые в бумагу бутылки, Тихонов — коробку конфет. Рядом на сиденье лежал большой букет.

Сарик взял цветы и протянул их Алексею.

— Держи.

— Почему мне? — спросил Штурмин.

— У меня бутылки, у Степана Григорьевича конфеты, Катя отвечает за наше поведение, — объяснил Восканян. — Ты единственный остался без дела.

— Не прижимай букет к кителю, — предупредила Катерина. — Лента цепляется за орден.

Алексей переложил цветы на другую руку.

— Так лучше?

— Намного, — ответила Катерина. — Теперь постарайся не сломать их до квартиры.

Машина довезла их до Арбата и уехала обратно на базу. Тихонов оставил дежурному адрес Серовой и номер телефона соседней квартиры, откуда в случае необходимости обещали позвать кого-нибудь из гостей.

Москва была морозной, серой и непривычно целой.

Снег у тротуаров потемнел от угольной пыли, окна домов закрывали плотные шторы, стёкла оставались заклеенными бумажными полосами. На перекрёстках стояли патрули. По улицам шли военные, рабочие, женщины с сумками, курсанты и дети, тащившие санки через расчищенную мостовую.

После Сталинграда Алексей замечал то, на что раньше не обратил бы внимания: целые водосточные трубы, застеклённые окна, вывески, двери, которые открывались без необходимости сначала разгребать кирпичи.

Возле булочной стояла очередь. Когда дверь приоткрылась, на улицу вырвался запах свежего хлеба. По рельсам прошёл трамвай, звякнул на повороте и скрылся за домами.

Люди замечали и самого Штурмина.

Пожилой капитан, вышедший из магазина, посмотрел на его награды и молча отдал честь. Две женщины возле остановки проводили молодого лейтенанта глазами. Мальчишка в слишком большой шапке уставился на орден Ленина и едва не врезался в мать.

Алексей машинально поднял букет выше, прикрывая грудь.

— Не прячься за цветами, — сказала Катерина.

— Я их держу, как ты велела.

— Ты минуту назад держал иначе.

Восканян посмотрел на Алексея.

— Цветы всё-таки помогают, — заметил Сарик. — Без них люди решили бы, что ты направляешься прямо в Кремль получать четвёртый орден.

— Сарик, — предупредил Тихонов.

— Я молчал почти всю дорогу, — ответил Восканян. — Это вредно для здоровья.

Штурмин усмехнулся и перестал прикрывать награды.

Дом Серовой стоял в одном из старых переулков. Широкая арка вела во двор, на каменных ступенях лежал растоптанный снег, в подъезде пахло сыростью, табаком и едой, которую готовили сразу в