Назову себя шпионом - Евгений Иванович Таганов

— Я разгадала ваш секрет, — обронила однажды на их тройственном совещании Ева. — Вы просто пока растущие организмы, которые еще ни в чем не выработали свои привычки и приоритеты. Не умеете ни любить, ни ненавидеть, ни бросаться на баррикады.

На что они лишь переглянулись между собой.

— Ну знаешь и знаешь, только никому не рассказывай, — попросил Жорка.

Алекс весело пожимал плечами — навешивай на нас бирки какие хочешь.

Самой скучной частью жизни Копылова, как ни странно, стали теперь мелкобриты. Весной, когда Лэнгвидж Скул только начиналась, все было гораздо интересней, постоянно хотелось чем-то поразить и подкупить заморских гостей. Теперь же с ними было полное спокойствие. Ну приехали, ну преподают, ну задают нелепые вопросы.

Не помогал и улучшенный клуб. Жорка выцыганил у Алекса вторую плазму для бывшей бильярдной, и в клубе возник настоящий двухзальный кинотеатр, где в параллель с фильмом на английском с русскими титрами всегда можно было посмотреть и футбол, и новые кинохиты. В фойе появились игровые столики для бриджа, шахмат и нард, сильно пополнились книжные и журнальные полки, одна из стен украсилась мишенью дарса. В подвале появился тир с пневмашками, луками и арбалетами, цивильный вид приобрели залы с бильярдом и тренажерами, не говоря уже о боксерской студии, куда уже приходили не только лукачцы, но и другая молодежь. Отбоя не было от девушек в танцполе. Помимо буфета по вечерам работали пивбар при сауне и коктейль-бар в клубе для любителей выставок. В общем, все тридцать три удовольствия, не выходя из отеля.

На этом фоне сама Лэнгвидж Скул уже не имела прежнего блеска. Вдруг обнаружилось, что вернуться на учебу захотели не все ученики, а те, кто вернулся, больше хотят заниматься с русскими учителями, чем с природными англичанами, не знающими русского языка. Пришлось некоторым ученикам-старожилам даже снизить оплату, чтобы на уроках было не так пустынно. Немного выручало индивидуальное репетиторство, но в финансовом плане оно особой погоды не делало. Чисто для массовости за половинную оплату занятия стал посещать практически весь персонал отеля, включая Циммера с Тамарой, гопников и Люсьен с Ларой.

Насчет дискуссионного клуба при разговоре с Маккоем у Алекса сорвалось, что называется, для красного словца. Но и это исполнилось. Заводилой здесь выступил 27-летний Питер Гилмут, уроженец Нью-Йорка, закончивший в Англии университет. На фоне сдержанных и воспитанных мелкобритов ему особенно хотелось показать свою американскую простоту и общительность. Сразу объявив всем, что цель его пребывания в России — писать книгу о постсоветском менталитете, он тут же приступил к энергичному сбору материалов для будущего опуса. Уже на второй день, включив диктофон, он подступился со своими вопросами к Алексу:

— Мне сказали, что до тринадцати лет вы жили и воспитывались в Центральной Америке, не можете ли вы рассказать мне, как прошла ваша адаптация к жизни в России?

Происходило это на самоварном чаепитии в клубе. Хазина не было, зато присутствовали Ева с Ларой и «бакалавры». Естественно, все они тут же навострили уши.

— Что именно вас интересует? — вежливо уточнил Копылов.

— Ваше первое ощущение?

— Что я попал в ад, — честно отвечал отельер.

— Ад в чем? — обрадовался Питер.

— В людях, в обстановке, в погоде, в грязи на улице.

— И как быстро это у вас прошло?

— А оно и не прошло. Я по-прежнему считаю, что живу в аду.

Питер не поверил, выразительно повел головой, мол, этот отель тоже для вас ад?

— Вы, видно, шутите?

— Вы спросили — я ответил. Шутя или серьезно, я не знаю. — Что особенного было в английском языке, так это вездесущее «вы», придающее самым прикольным пикировкам вид серьезного разговора.

Так же реагировал Алекс и на другие подобные расспросы Питера, всякий раз оставляя матрасника в сомнениях насчет искренности слов собеседника.

Но настоящий праздник происходил, когда в полемику с Гилмутом, перерастающую в перепалку, вступал Хазин. Прямо физически ощущалось, как Светлобес обкатывает на Питере то, что через пару дней появится в его газете.

Чего стоил один хазинский пассаж про «Слово о полку Игореве», которое Жорка назвал главным русским шедевром впереди всяких Толстых и Достоевских, мол, в «Слове» заложена формула всей русской жизни на тысячелетие вперед.

— Там есть такое выражение: «О Русская земля, ты уже за холмом!» Представить немца, восклицающего «О моя Бавария, ты уже за холмом!» я могу. Могу и англичанина: «О мой Йорк, ты уже за холмом!» Но вот американца, восклицающего «О мой Арканзас, ты уже за холмом!» при всем желании почему-то не могу.

— А какой смысл в этом выражении? — недоумевал Питер. — Это о чем?

— У нас был такой Владимир Ленин, наверно, слышали? Он утверждал, что все нации были созданы до XIV века. Вот я теперь и ломаю голову, можно ли все нации, которые были созданы позже, назвать полноценными нациями и народами.

Лицо Гилмута даже пятнами пошло от этих слов.

Не осталась в стороне и столь милая сердцу западных умников тема однополой любви, тут Жорка тоже не отсиживался в обороне, а смело шел вперед, используя прежнюю находку Алекса насчет многоженства.

— Нет никакого сомнения, что в будущем планету ждет именно повальное многоженство, причем чисто по экономической причине, — безапелляционно вещал Хазин. — Когда энергетические ресурсы всякого мужчины упрутся в свой физический предел, всплывет необходимость включать дополнительные резервы. В VII веке арабы придумали просто и эффектно: четыре жены. И бедуину в пустыне ничего не оставалось, как броситься на богатые страны, чтобы обеспечить своих жен приличными драгоценностями.

Питер, еще не знакомый с масштабами русского прикола, тут же пускался в серьезные расспросы, не замечая, как Оливия, Томас и Юджин с трудом прячут улыбки.

Доходило и до анекдотов про русских и немцев (читай англосаксов).

— Немцы строят свое государство за счет мудрого самоограничения: знают, что из предмета неправильной формы любые стены выйдут кривыми и непрочными, поэтому каждый немец добровольно придает самому себе форму идеального кирпича, стирает у себя все углы и выпуклости, мешающие этой кладке. Мы же, великороссы, только из этих неправильностей и состоим. Но наша государственность все равно хоть и выходит кривой, зато очень прочная, потому что это уже не кирпич, а железобетон.

Как-то заговорили об особом долготерпении русского человека.

— Все дело в русской географии, — пустился в объяснения Жорка. — Вы представляете, что значит жить тысячи лет в лесу с большой семьей возле одной русской печки. Причем эта русская печь никак не может обогреть пространство больше двадцати пяти квадратных метров? И вот вы насмерть разругались со своим соседом — и