«Морская ведьма» - Алистер Маклин

Случилось так, что в тот момент, когда Маккриммон не вполне естественным образом выбирался из зарешеченного окна, мимо кафе проходил военно-морской патруль. Что и говорить, способ эвакуации довольно оригинальный, но не настолько, чтобы видавший виды военно-морской патруль счел необходимым учинить расследование. Задержавшись ровно настолько, чтобы освободить боевого товарища от повисшей на шее гирлянды из останков решетки, патруль поставил его на ноги и сопроводил в надежное убежище – в доки.

Оторвавшись от зеркала, в которое он с восторженным восхищением вглядывался последние десять минут, Маккриммон поправил фуражку, придав ей угол наклона, приличествующий мореходу, состоящему на действительной военной службе, надел дождевик, проверил свой арсенал и приготовился покинуть кубрик.

Был вечер следующего дня, воскресенья. Утром Маккриммон провел военный совет со своим кузеном, который в тот день задержался, накапливая часы переработки, в орудийной башне. Поначалу вторжение Маккриммона вызвало у него понятное раздражение, поскольку даже самые флегматичные из нас терпеть не могут, когда кто-то нарушает их глубокий, здоровый сон, но уже вскоре он изрыгал громкие проклятия и скрежетал зубами, преисполняясь сочувствием к Маккриммону по мере того, как последний излагал свою печальную историю. При этом он не опускался до обвинений в адрес родственника – среди Маккриммонов было не принято упрекать или порицать своих. Необходимые средства, пообещал он, будут собраны и доставлены к вечеру. Маккриммон заверил благодетельного кузена, что потеря будет возмещена двумя-тремя сверхурочными вахтами, хотя он уже не тот, что был когда-то, и в последнее время тяжко страдает от бессонницы.

Человек меньшего калибра в сложившихся обстоятельствах и в свете последних событий категорически отказался бы сойти на берег, но среди Маккриммонов таковые не водились. В ту ночь ему надлежало нести вахту, но это формальное препятствие устранялось легко: он просто обменял ночную вахту на трехдневную порцию рома в пользу товарища по кают-компании. Практика эта противоречила строгим служебным установлениям и, соответственно, была тем более по душе Маккриммону.

Убедившись, что все в порядке и что бумажник, предъявлять который надлежало лишь в крайнем случае, надежно спрятан во внутреннем кармане, он проворно взобрался по веревочной лестнице на верхнюю палубу. Здесь стоит отметить, что стоявшая в этом месте стальная лестница была демонтирована утром, чтобы наварить новые опоры на истертые до блеска старые ступени.

Минут через тридцать он высадился на берег из шлюпки, доставившей отпущенных в увольнительную, вышел из дока, миновал туземный квартал, прогулялся по широкой мостовой улицы Суэр, свернул на площадь Мохаммеда Али, пересек ее по диагонали и исчез на улице Шерифа-Паши.

По прибытии на место встречи он обменялся любезностями с владельцем кафе – своим старым знакомым, – передал некоторое количество настоящих египетских денег двум рослым югославским официантам и расположился в укромном уголке, отгороженном от общего зала занавеской. Сидя там в ожидании Мохаммеда Али, он время от времени самодовольно улыбался и машинально трогал тяжелый гаечный ключ в кармане.

Мохаммед Али появился минут через десять, и не один. Следовавший за ним верзила был более шести футов ростом и такой ширины, что ему пришлось повернуться боком, чтобы протиснуться в дверной проем. Здоровяк по любым меркам, он, однако, казался тщедушным и низкорослым по сравнению с двумя другими – темнокожими типами, высившимися за его спиной. Похоже, в выборе спутников Мохаммед Али совершенно не учитывал эстетический фактор.

До глубины души пораженный порочностью и недоверчивостью, столь глубоко укоренившимися в человеческой натуре, Маккриммон заскрежетал зубами от ярости, но заставил себя широко улыбнуться и поприветствовал Мохаммеда Али с сердечностью, которая смутила бы и тронула человека с самым черным сердцем. Мохаммед Али остался невозмутим.

Гаечный ключ опустился на дно бокового кармана, а из внутреннего был извлечен бумажник. Мохаммед Али, позволив себе едва заметную ухмылку, достал мешочек из мягкой кожи, развязал шнурок и высыпал содержимое на стол. Всего камней было восемнадцать. Восемнадцать голубых лунных камней, небольших, но идеально подобранных по цвету и по размеру. Маккриммон, разбиравшийся в камнях еще меньше, чем на улице первый встречный, достал увеличительное стекло, по неосторожности оставленное штурманом на навигационном столе, и принялся рассматривать камни с видом эксперта из Хаттон-Гардена[25].

Подолгу разглядывая камни один за другим и тщательно изучая каждый, он пренебрежительно отбрасывал их без каких-либо комментариев, но с выражением растущего разочарования.

Мохаммед Али ерзал и закипал от злости, но Маккриммон как будто не замечал его терзаний. Терпение продавца явно истощалось. Откашлявшись в своей обычной неприятной манере, он объявил цену – восемьсот пиастров. Маккриммон быстро прикинул, что на основании расчетов кузена прибыль составит всего лишь пятьсот процентов, и, с отвращением отшвырнув последний лунный камень, глухо рассмеялся. Смех этот был итогом длительных и усердных репетиций и, доведенный до совершенства, уже не раз доказывал свою эффективность.

Однако на Мохаммеда Али он не произвел ни малейшего впечатления. Скрипнув зубами, Маккриммон предложил пятьсот – цену издевательски высокую и объяснимую лишь щедростью покупателя, чуждого мелочности и не позволяющего себе торговаться из-за лишнего пиастра. Мохаммед, по-видимому, придерживался тех же принципов, потому что повторил прежнюю цену. И вот тут-то начался настоящий торг. Обе стороны заказали выпивку – не из дружеских побуждений, как мог бы подумать простодушный человек, а с горячечной, пусть и нехристианской, надеждой, что алкоголь затуманит разум другого.

Когда два часа спустя Маккриммон вышел из кафе, голубые лунные камни лежали у него в кармане, но и кошелек облегчился на пятьсот пиастров. Тем не менее он был более чем доволен результатом.

Правда, не обошлось и без неприятностей. Маккриммон попытался было рассчитаться греческими деньгами (из-за инфляции обменный курс в 1944 году составлял примерно пять миллионов драхм за пенни), но, взглянув на одного из телохранителей Мохаммеда Али, который с рассеянным видом вязал в узлы небольшой ломик, отказался от этой затеи. Тем не менее, как уже отмечалось выше, Маккриммон был доволен и решил отпраздновать успешное завершение делового предприятия.

Где-то после полуночи до него дошло, что каждые двадцать шагов дают ему продвижение вперед не более чем на один ярд. Произведенный несложный расчет показал, что при таком раскладе ему понадобится несколько часов, чтобы преодолеть расстояние в одну милю, отделяющее его от доков. Подозвав наемный экипаж, он забрался на повозку, взгромоздился на сложенный верх и попытался приободрить дряхлого еху[26], без особого успеха колотившего тощий мешок из кожи и костей, который с трудом удерживался на оглоблях.

Через десять минут они подъехали к воротам № 14. Маккриммон грациозно перемахнул через бортик повозки и рухнул в канаву, где и распростерся, не подавая признаков жизни. Извлеченный из канавы и