«Морская ведьма» - Алистер Маклин

Мы все ждали, что ее заберет Майкл, – спрыгнуть на берег дело нетрудное и подъем не так уж опасен для такого крепкого парня, как он. Старина Джон пойти за ней не мог – по понятной причине. Мы – Гласс или я – могли бы, но не забывайте, что и ему, и мне уже перевалило за шестьдесят пять.

Я смотрел на Майкла и недоумевал, почему он колеблется и не спешит идти за Маири. Никогда не забуду страдальческого выражения на лице его отца, когда он смотрел на сына.

– Ты жалкий трус! – Увидев, что любимая внучка в безопасности, Дункан Гласс обрел свойственную ему уверенность, и голос его напоминал удары плетью. – Такой молодчик, когда сидишь с детским альбомом в руке. Но если я еще раз увижу тебя за милю от…

Он подавился злостью и попытался пройти мимо Майкла, но тут крепкая рука схватила его за грудки и заставила сесть на бухту каната. Майкл Тэллон наклонился и негромко сказал что-то отцу, выслушал ответ и спрыгнул на берег.

Там, наверное, и трех футов не было, но он все равно едва не промахнулся. Колени дрогнули, он пошатнулся, замахал руками и, все же сохранив равновесие, ухватился за выступ и начал подниматься.

Весь подъем я не видел – слишком темно, – но тому, что видел, поверить было невозможно. Более неуклюжего человека трудно себе представить. Если на раскачивающейся лодке он двигался с грацией и уверенностью канатоходца, то на утесе совершенно потерялся. Казалось, он поднимается на ощупь, и я, наблюдая за ним, то и дело замирал от страха. И все же Майкл добрался до нее, подхватил одной рукой – к тому моменту бедная девочка уже совсем обессилела – и начал медленно спускаться. Полностью сосредоточившись на главной задаче, он забыл обо всем остальном и, наверное, ступил бы в воду, если бы Джон не предупредил его криком.

Дождь почти прекратился, и ветер переменился – переменился так, что корма «Джинни» ушла от утеса футов на семь или восемь. Джон поднял канат и бросил конец Майклу, чтобы он подтянул лодку ближе. Конец попал Майклу в грудь и, прежде чем он успел его поймать, упал в воду.

Дункан Гласс подтянул канат и бросил его снова. Майкл вскинул руку, чтобы схватить его, но снова промахнулся, и канат, ударившись о его запястье, соскользнул в воду опять.

– Боже мой, парень, да ты что, ослеп? – раздраженно крикнул Гласс и снова подтянул канат. Сделать третью попытку он не успел. Я отобрал у него канат и бросил его с таким расчетом, чтобы он упал Майклу на плечи. Во рту у меня пересохло, и откуда-то словно дохнуло могильным холодом.

– Он слепой, Дункан, – произнес я дрожащим шепотом. – Он ничего не видит.

Так оно и было. Остальное мы узнали позже, тем же вечером, когда сидели в библиотеке Гласса перед большим камином и с большими бокалами виски.

– Мы были там вместе, когда поезд попал в аварию, – рассказывал Джон. Похоже, он был даже рад возможности поговорить, покончить со всей это секретностью и ничего больше не скрывать. – У меня тогда нога… ну, укоротилась немножко. А Майкл… да, он тоже пострадал. И теперь, как вы уже видели, с глазами у него не все хорошо.

«Не все хорошо, – подумал я. – Какого черта, парень живет в мире тьмы!» Мы сидели там, и чем дальше, тем больше мне становилось не по себе. Я только что не ерзал от стыда – за себя и за всех нас. Неудивительно, что парень постоянно рядом с отцом. Неудивительно, что на «Джинни» всегда порядок и все вещи находятся на своих местах. Неудивительно, что Майкл так уверенно двигался в темноте, ведь для него день и ночь – одно и то же. И неудивительно, что он просил малышку Маири так тщательно все ему описывать – не только потому, что он хотел видеть тот новый мир, в котором теперь жил, но и потому, что он сам, как мы узнали, был художником и учился на последнем курсе в Школе искусств, а девочка открывала ему то, что больше всего его интересовало.

– Боже ты мой, старина, – подал голос Гласс, – почему ж вы раньше ничего не сказали?

– Потому что была надежда… да и все еще есть. – В голосе Джона послышалась усталость. – Нам сказали в Глазго, что в Балтиморе есть человек, в больнице Джонса Хопкинса, настоящий гений по части глазной хирургии. Вот мы и пытались собрать немного деньжат, поехать туда и заплатить за операцию.

Все было так просто и так по-человечески прекрасно, что мы с Глассом не нашли что сказать. Отец без ноги, незрячий сын, тяжелый труд с рассвета до заката – нет, это не просто трогательно…

– Но все равно, – могли бы и сказать, – пробормотал Гласс.

– И потерять разрешение на ловлю рыбы? Со слепой командой – кто бы его дал? На что тогда жить? Откуда брать деньги?

– Не знаю. Ничего не знаю. – Гласс допил виски, посидел немного молча, потом медленно, довольно улыбнулся. – Но, видит бог, я знаю, откуда их взять.

Операцию Майклу еще не сделали, но в последнем письме Джон сообщил, что все предварительные тесты уже пройдены. И когда время придет – я знаю, надеяться и молиться за него будет весь Инверглас.

Добрый самаритянин

Когда я выехал из Тарнфорда по горной дороге, до заката оставался почти час, но короткие весенние сумерки уже почти рассеялись. Небо потемнело, но не из-за близости ночи, а из-за плотных грозовых туч, растянувшихся пурпурно-черным саваном над холмами и долинами до самого горизонта. Дождь – его струи в свете фар поблескивали, словно толстые металлические прутья, – барабанил по ветровому стеклу, отскакивал на несколько дюймов от туманистой дороги и смешивался в миниатюрном кипящем котле; вода скапливалась в перевернутой ступице запасного колеса на капоте двигателя.

Вообще-то меня не волновала ни погода, ни дождь, ни ослепительные электрические разряды молний, оставляющих свой зазубренный контур на сетчатке глазного яблока, ни следующие один за другим артиллерийские раскаты грома. Мне было не до них, потому что я слишком устал, чтобы обращать на что-то внимание. Я не спал всю прошлую ночь, пытаясь спасти одну из чистокровных кобыл полковника, и только добрался до дома, как позвонили из Тарнфорда, где в тот день проходила большая ярмарка скота. Пришлось ехать туда – подозрение на ящур. Тревога оказалась ложной, но рисковать я не мог. Одиннадцать часов в загоне, и теперь я