Прерванный рейс - Леонид Михайлович Медведовский

его пользу. Есть машина — мог незаметно вывезти груз к реке. Чемодан был обвязан тонким двухжильным проводом — такой на заводе имеется. Что еще? Охотник и рыбак — наверняка есть туристический топорик, острый нож... И все же сначала надо переговорить с Наташей. Надо точно выяснить, был ли рисунок дома, или остался в школе.

Не без священного трепета вступаю я под своды университета, который и сам недавно закончил. Здесь за четыре года ничего не изменилось. Все тот же прохладный полумрак длинных коридоров, все те же просторные аудитории с уходящими под потолок скамьями... И такая знакомая картина — студенты, лихорадочно перелистывающие конспекты в надежде урвать еще крупицу знаний, недобранную во время ночных бдений.

— Худякова Наташа? — белобрысый юнец ревниво и не очень приязненно оглядывает меня с головы до ног, видимо, оценивая на предмет потенциального соперничества. — А зачем она вам? Ах, вы ей сами объясните? Тогда ждите! Она уже минут пятнадцать сидит — готовится к ответу.

Когда я увидел Наташу вблизи, мне по-человечески понятна стала недоброжелательность ее сокурсника. Из аудитории выбежала пышущая здоровьем жизнерадостная блондинка с длинной, до пояса, пепельно-русой косой, заплетенной совсем по-детски в бантик. Она сияла, показывая всем растопыренную пятерню.

— Поздравляю от души! — Я учтиво беру ее под руку и увожу подальше от любопытствующих взоров сокурсников, а особенно сокурсниц. Представившись, без лишних слов вынимаю окунька в целлофане. — Узнаете?

Наташа взметнула кверху крылатые брови.

— Где вы его взяли?

— Об этом поговорим позже. А сейчас скажите: вернул вам учитель рисунок, или он остался в школе?

Девушка задумчиво грызет кончик банта.

— Это было так давно, право, я не помню. Но дома я этого рисунка не видела. В школе тоже вряд ли его долго хранили — художественной ценности он не представляет...

— Что вы делаете со своими школьными тетрадями? Выбрасываете?

— Нет, что вы, я их долго берегла. Только в прошлом году, когда поступила в университет, стала сортировать: что оставить, что выбросить. Оставила сочинения по литературе, записи по психологии, цитаты из классиков — в общем все, что может пригодиться в будущей работе.

— Вы на кого думаете специализироваться?

— Хочу стать адвокатом. Мне почему-то почти всегда жалко преступников, мне кажется, все они — глубоко несчастные люди...

— Это недалеко от истины, Наташа. Но у меня все-таки больше сочувствия вызывают жертвы преступника. И из двух профессий — защитника и обвинителя — я бы выбрал вторую.

Студентка взглянула на меня с повышенным, я бы даже сказал с захватывающим, интересом. Во всяком случае, так мне показалось.

— Может быть, вы и правы... Окончательно я еще ничего не решила. Впереди целых четыре года...

Беседа с Наташей ничего не прибавила к тому, что я уже знал. По-прежнему оставалось неясным, был рисунок у нее дома или остался в школе. Нельзя сказать, что я очень жалел о потерянном времени, однако факт оставался фактом: визит на родной факультет ни на шаг не продвинул меня по пути к истине.

Узнав, что я разыскал автора рисунка, Чекур пришел в ярость:

— Почему до сих пор не задержан сам Худяков? Чтоб через час он был здесь!

Все было как положено: у дверей директорского кабинета сидела цербероподобная секретарша и просвечивала всех входящих рентгеновским взглядом.

— Как о вас доложить? — спросила она небрежно, не переставая стучать на машинке.

— Скажите: из уголовного розыска.

— Ой! — пискнула секретарша и опрометью кинулась за дверь, обитую кожей. Вернулась мгновенно.

— Вообще директор занят, но вас он примет. Если, конечно, не очень долго...

— Не беспокойтесь, его я не задержу, — сказал я многозначительно и тут же увидел немой вопрос на губах секретарши: «А кого?..»

Директор — солидный, седовласый, с флажком депутата Верховного Совета на лацкане отлично сшитого пиджака — протянул руку, но не для пожатия, а для указания — где сесть. Я сажусь так, как удобно мне — лицом к двери.

— Слушаю вас, товарищ Агеев, — говорит директор, возвращая удостоверение. — Чему обязаны?

— У вас работает Худяков Федор Борисович?

— Опять жена нажаловалась? — морщится директор. — Ох уж эти жены! Ну, посудите сами, если откровенно, — кто нынче не пьет? А пьяным его на работе никто не видел. Разбирали мы его на товарищеском суде, пропесочили как следует.

— Почему же не сообщили жене на фабрику?

— Замотались, все как-то недосуг. Если только в этом дело...

— Не только, — прерываю я директора. — Нам надо побеседовать с Худяковым. И не здесь, а в Управлении.

— То есть, вы хотите его...

— Пригласить для разговора, — подсказываю я нужную формулировку.

— Ага, пригласить, — понимающе усмехается директор. — Теперь это так называется... А в чем все-таки дело? Мне вы можете рассказать, я — депутат Верховного Совета.

Никому ничего говорить я не вправе. Но ведь так прямо не рубанешь. Тоньше надо, тоньше. И мягче опять же...

— Допустим, на улице было совершено преступление. Ваш Худяков шел в это время мимо. Нас интересует, что он видел.

— И все? — недоверчиво прищурился директор.

— И все, — не моргнув глазом, соврал я.

— А если что-нибудь серьезное?

— Тогда мы вам доложим. Большего сказать не могу. Извините — служба!

Директор недовольно поворочал шеей в жестко накрахмаленном воротничке, но промолчал. Нагнулся к селектору.

— Федор Борисович, зайдите!

Через минуту в кабинет вошел мужчина лет сорока пяти с широким приплюснутым носом и резкими складками у рта.

Директор кивнул в мою сторону.

— Вот этот молодой человек интересуется твоей особой. Поезжай, выясни, что им надо...

Беседовать с Худяковым вызвался сам Чекур. Вынул из пакета ту самую картинку, положил на стол.

— Знаком вам этот рисунок?

Худяков, едва взглянув, тут же признал:

— Да, это я рисовал, — и стал рассказывать о том, что я уже знал от учителя рисования. — Ох, и ругал он меня, в такую краску вогнал — на всю жизнь наука. Потому и запомнилось...

— А куда потом делся рисунок? — спрашивает Чекур, не сводя с Худякова пронзительного взгляда.

— Понятия не имею!

Чекур холоден и деловит, я чувствую — близится кульминация. Худяков держится раскованно, покуривает, пошучивает.

— А знаете, Федор Борисович, где был найден этот рисунок?

— В каком-нибудь мусорном ящике? — беспечно улыбается Худяков.

— Да