Прерванный рейс - Леонид Михайлович Медведовский

размеренно, изредка бросая взгляд на бумагу — успеваю ли я записывать. — В приемном пункте номер восемь я приобрел партию пришивных матерчатых меток установленной формы. Ими я пользовался в течение трех лет до июля тысяча девятьсот семьдесят восьмого года...

Чекур, досадливо морщившийся, слушая эту бюрократическую тягомотину, обрадовался возникшей паузе, спросил, надеясь вернуть Кислякова к нормальной человеческой речи:

— И хватило тебе одной партии на три года? Экономный...

Кисляков тем же степенно-размеренным тоном поясняет:

— В партии было сто меток с несмывающимися цифрами. Мелочь я стирал сам.

— Понятно, — почему-то вздохнул Чекур. — Продолжай, Михаил Алексеевич.

— Белье в прачечную я отдавал до семьдесят восьмого года, то есть до того момента, как женился... — Чекур хмыкнул удивленно, но промолчал. — После женитьбы у меня не было необходимости пользоваться услугами прачечной, поэтому оставшаяся часть меток хранилась в конверте среди вещей, а впоследствии за ненадобностью они были утрачены или выброшены...

Чекур задумчиво качает головой, записывает что-то в настольный календарь. Кисляков продолжает рассказывать. Голос его звучит монотонно-усыпляюще, устоявшиеся протокольные штампы так и сыплются с тонких, надменно поджатых губ: «категорически утверждаю», «по месту личного местожительства...» Заканчивает Кисляков на торжественно-грозной ноте:

— Факт обнаружения расчлененного трупа женщины, завернутого в простыню с меткой, выданной на мое имя, могу объяснить лишь вопиющей технической ошибкой и халатностью работников приемного пункта...

После ухода Кислякова Чекур встал и зашагал по кабинету.

— Ну, Агеев, выкладывай свои соображения.

Я просмотрел записи.

— Мне кажется, Виктор Антонович, надо осторожно проверить соседей Кислякова, женщин, с которыми он имел связь до женитьбы. Возможно, кто-то брал простыню в стирку и забыл вернуть...

Чекур одобрительно покивал.

— Дельно, Дима, дельно. Надо, надо прощупать связи Кислякова. Сам-то он, скорее всего, к преступлению не причастен, но кто-то из лиц, с кем он соприкасался за эти годы, может навести нас на верный след... Вот ты этим и займешься!

Я пытаюсь увильнуть от нового поручения.

— Виктор Антонович, у меня Худяковы. Снимаете?

— Ни в коем случае! Работай параллельно! Ты у нас молодой, талантливый, тягачок, как говорится, с тебя и спрос двойной. Завтра доложишь, что узнал.

Он сует мне в руку бумажку и снимает трубку телефона, давая понять, что разговор окончен. Я тихонько выхожу из кабинета.

Это и есть стиль Чекура — напористо-требовательный, беспощадно-жесткий, не признающий слов типа «немыслимо», «невыполнимо». Рассказывают, что однажды он вызвал начальника районного угрозыска, вот так же всучил листок из блокнота: «Узнай, кто живет по этому адресу!» Тот возроптал: «Я вам не мальчик на побегушках, я начальник угрозыска...» Чекур выслушал невозмутимо, сказал, не повышая голоса: «Сегодня ты — начальник, а завтра будешь участковым. Это я тебе обещаю, если не выполнишь моего приказа. Не до чинов, старичок, надо раскрыть преступление». И «старичок» покорно взял листок и пошел узнавать, кто живет по данному адресу. А узнав, понял, почему это обычное, на первый взгляд, поручение было дано не рядовому сотруднику, а опытному розыскному зубру, каким и был тот начальник.

Я разворачиваю бумажку. Там только одна фамилия — Самборская. Через час я уже знаю, что зовут ее Мария Казимировна, что она одного с Кисляковым года рождения, что в интересующее нас время жила в одном с ним доме. По образованию медик, последнее место работы — Станция скорой медицинской помощи.

Самборскую я нашел в комнате отдыха. В ожидании вызова она сидела за столом и пила кофе, наливая из термоса в колпачок. В порядке вежливости предложила и мне. Я плюнул на этикет и принял приглашение. Уж очень аппетитно выглядели румяные пирожки с мясом явно домашней выпечки. Самому себе свою наглость я объяснил производственной необходимостью — легче налаживать контакт. И действительно, через пару минут от первоначальной скованности Самборской не осталось и следа. От пирожков, впрочем, тоже...

— Что я могу рассказать о Кислякове? Мы жили в одном доме, я на первом этаже, он — на втором, у него там были две маленькие комнатки. Иногда заходил к нам посмотреть телевизор...

— А вы? Вы к нему заходили? — в последнее время я научился не стесняться лобовых вопросов, если считал, что они могут прояснить что-то важное.

Красивое породистое лицо Самборской порозовело, она смущенно потрогала кончик своего греческого носа.

— Что скрывать, одно время он мне нравился. Спокойный, уравновешенный, была в нем этакая уверенная мужская сила. Но он инициативы не проявлял, я тоже не стала навязываться. Так что никакими личными взаимоотношениями с Михаилом Алексеевичем похвастаться не могу.

— Женщины его посещали?

— Конечно, не без этого. Знаете, курорт, атмосфера всеобщей праздности...

— Кто-нибудь вам запомнился?

В этот момент из динамика, висевшего над дверью, раздался женский голос:

— Терминальная бригада, на выезд!

Самборская поднялась, застегнула халат.

— Простите, это меня. Посидите, я скоро...

Она вернулась через полчаса — сердитая и радостная.

— Вот же дура-девка — травиться вздумала, еле откачали. И было бы из-за кого! Видели бы вы его фотографию — маленький, щупленький, с цыплячьей шейкой и куриной грудкой...

Я вздохнул юмористически:

— Злы вы на мужчин, Мария Казимировна!

Она не приняла шутки, бросила отрывисто:

— Ничего хорошего я от них не видела!..

Я пригляделся чуть внимательней: кольцо — на безымянном пальце левой руки. Все ясно — в разводе, одна воспитывает ребенка, а то и двух...

Видимо, Самборская вовремя вспомнила, что собеседник тоже принадлежит к ненавистному мужскому племени, и поспешила сменить тему.

— Так на чем мы остановились?.. Кто наведывался к Кислякову? Часто бывала Леночка Балясная — продавщица из промтоварного магазина. Очень миленькая девчушка, одно время я даже думала, что он на ней женится. Пренебрег, а теперь, наверно, кается... Потом у него появилась официантка Люся из соседнего санатория. Между прочим, в один рейс я с ней ходила, она переквалифицировалась в камбузницу...

— Вы были судовым врачом?

— Да, два года работала на торговых судах. Потом родился сын, пришлось перейти на сухопутный образ жизни.

Я вынул реставрированный портрет убитой. Он всегда у меня с собой, я его показываю всем, с кем встречаюсь.

Самборская отрицательно покачала головой:

— Нет, это лицо мне незнакомо.

6

И все же разыскал я автора рисунка! Должен признаться, моей заслуги в том нет — помог тот самый незаменимый метод исключения. Когда отпали тринадцать семейств Худяковых и остались только три непроверенных, я закрыл глаза и ткнул наугад в один