Отдай свою страну - Ирина Владимировна Дегтярева

Началась короткая перестрелка. Основные силы партизан прорвались в здание суда.

Марио остался лежать на мостовой. Луис потащил его прочь, в переулок. Санчеса вырвало кровью, и он понял, что жизнь вот-вот закончится. Но Мартинес поймал такси, угрожая автоматом водителю, погрузил раненого друга и повез его… к отцу. В госпиталь не решился. «Скорую помощь» Санчес-старший вызвал из дома, представив ситуацию так, что сын без спросу взял подаренный колумбийскому тенору президентом страны пистолет и случайно выстрелил в себя. Пулю, извлеченную из груди Марио, никто не стал сличать с патронами из наградного пистолета, иначе бы возникло много вопросов.

Марио запомнил только испуганные глаза таксиста, как по его шее тек пот – струйки обегали ствол автомата, который Луис ткнул водителю между шейных позвонков. И деревянное распятие, качавшееся маятником под зеркалом заднего вида в салоне машины. Глядя на крест, Марио отключился. В себя пришел в госпитале через несколько дней с трубкой в горле и только по прошествии недели узнал подробности акции.

Боевики убили одиннадцать судей и сожгли документы по экстрадиции членов наркокартелей. Газеты пестрели заголовкам «Сколько получили партизаны от наркобаронов…» и все в таком же духе. Версии выдвигали разные, дескать, заплатили повстанцам то ли миллион, то ли целых восемь. Пришедший в госпиталь Луис, унылый и голодный (он съел больничный обед Марио в один присест), поведал, что заплатили партизанам – шесть с половиной.

Мартинес решил уходить из М–19 в ФАРК. Он бы и вообще не остался «в этих бандах», как Луис выразился, но это теперь единственный способ выжить для деревенского парня без кола и двора.

Они посмотрели тогда друг другу в глаза – Марио и Луис. И все стало ясно без слов – идея умерла.

– «Эмме»[11] уже не та, – заметил Луис.

В том же 1985 году М–19, EPL и ELN[12] и еще некоторые не столь значительные организации создали национальную партизанскую конфедерацию, а через два года к ним присоединилась и ФАРК и все вместе стали называться GCSB[13], но как их ни назови, а разочарование осталось.

У Санчеса была возможность жить хорошо. И он со спокойной душой забыл о М–19 и ФАРК и иже с ними. Но по всему выходило, что ненадолго…

– Так все-таки? – напомнила о себе Марго, включая небольшой обогреватель, стоящий около письменного стола. – Я же вижу, это твое. Ты ведь все решил для себя. Что тебя смущает?

Он не был красивой женщиной, но лукавить тоже умел.

– Я ничего не решил. И не собираюсь, – с нажимом сказал он. – Что? Сразу потеряла ко мне интерес? – усмешка скользнула по его губам. – Так я уйду. Никому не стану навязываться.

– Постой!

Но он уже выбежал, хлопнув дверью.

Город охватил его со всех сторон мокрыми стенами после дождя. От домов веяло сыростью. Холодный ветер парусил ветровкой Марио и лохматил его густые темно-каштановые волосы. Прищурив от ветра серые задумчивые глаза, он торопливо шел, не разбирая дороги. Вдруг оказался перед президентским дворцом.

На серой мокрой площади возвышались коричневые стены Паласио де Нариньо, знакомые с детства по учебникам истории. В красных киверах и куртках, в черных брюках и белых перчатках почетный караул сменялся. Ударяли лакированные башмаки по лужам.

Марио вдруг с тоской подумал, что станет предателем родины, которую успел полюбить. И тут же вспомнил о матери. Что бы она сказала, расскажи он ей о предложении Марго? Наверное, испугалась бы. Санчес усмехнулся, понимая, что все решил.

Пошел дождь, сильный, холодный. Натянув капюшон на самые глаза, Марио побрел по улице вверх. За ним увязался нищий в широких клетчатых драных штанах, одноглазый и уродливый. Санчес сунул ему деньги, хотя этот тип наверняка из профессиональных нищих, которых много в Боготе. В каждом районе местные знали своих настоящих бедняков и подавали только им, в чужих районах опасались нарваться на жуликов-попрошаек и держались покрепче за кошельки.

Марио долго шлялся по дождливому холодному городу, казавшемуся чужим. И вдруг неожиданно для самого себя очутился около дома Марго. Поднялся к квартире, отпер дверь своим ключом и тихонько прошел через теплую прихожую, оставляя на блестящем паркете мокрые следы. Остановился в дверном проеме, глядя на Марго.

Она сидела за круглым столом посередине комнаты и работала с документами. На носу у нее были очки, старившие Марго. Подняв глаза и глянув поверх стекол очков, она снова занялась бумагами, разложенными перед нею на столе.

Чтобы обратить на себя внимание, Марио стал читать стихи:

Мы жили в пустоте и мраке, не ведая того,

А ветер приносил нам ароматы альпийских трав.

Мы ждали лета, но только запах полевых цветов напоминал о лете.

В узких двориках метались ураганы августа – все жаждали покоя…

Солнце обжигало наши лица, но спины могильно холодили

тени гор в тумане тучных облаков.

Я тоже стыл, сгорая мотыльком в лучах твоей любви,

замирал, завитый в кокон из твоих волос, млел от счастья.

Но ты несла погибель мне своею мнимой кротостью.

Была ты вьюгой, запорошившей глаза мои,

А я все грезил о лете, замерзая в объятиях твоих,

Иллюзиями полон, умирал от стужи, надеясь тщетно на тепло…

Он смотрел в окно поверх ее головы, произнося строки стихотворения, а она после первых же слов бросила документы и глядела на него пристально с непонятной тоской и болью во взгляде.

– Тебе придется тяжко, – наконец произнесла она после паузы. – Ты все взвесил? Обратно дороги не будет, mi cielito[14].

– Я знаю, mi amorcito[15], – отозвался Марио чуть насмешливо, пряча испуг за игривостью. Он сделал шаг и чувствовал себя так, словно шагнул в безвоздушное пространство из космического корабля. По сути и корабль-то был безопасен относительно, но все же иллюзия стабильности оставалась. Теперь развеялась и она.

– Ты напрасно так мандражируешь, – заметила она его состояние. – У нас на твой счет далеко идущие планы. Не думаю, что ФАРК для тебя это надолго.

– Давай только через неделю. Отец должен уехать на гастроли.

Марго улыбнулась.

– Все-таки ты мальчишка. Боишься его?

– Не хочу расстраивать. Пусть он узнает позже.

– Узнает ведь, – с сожалением заметила Марго.

Марио только покачал головой…

И проснулся на пляже в нескольких километрах от Пуэнт-Нуара, застигнутый дождем и здесь. Только тут он теплый. Дрему, во время которой Санчес продолжал размышлять, и сном-то назвать нельзя. Отдыха она не принесла. Только головную боль.

Воспоминания, кипевшие в